«Разговор о важном» (рассказы для школьников – часть вторая) Валерий Румянцев

ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ

 

      Максим Спиридонов уже не помнил, когда впервые услышал строки Владимира Маяковского «У меня растут года. Будет мне семнадцать. Кем работать мне тогда, чем заниматься?». И в то время особо не задумался, какую профессию ему надо будет приобрести.

      Но вот прошло много лет, и Максим пошёл в десятый класс. Считался одним из лучших учеников. И никак не мог решить одну проблему: в какой вуз поступать после окончания школы.

      Трудно избавиться от мысли, которая занозой засела в сердце. Какую же профессию избрать? А когда выберешь профессию, тогда и будет понятно, в какой институт надо идти.

      В школе Спиридонов участвовал во всех мероприятиях, которые проводились по профессиональной ориентации. Порой на классные часы приходили родители учеников и рассказывали ребятам о своих профессиях. Максим внимательно слушал эти рассказы, мысленно примеряя на себя род деятельности, о котором говорилось. Иногда классный руководитель водил школьников на действующие предприятия, чтобы десятиклассники могли окунуться в рабочую атмосферу и лучше представить, чем занимаются здесь люди. Но никакая профессия Спиридонова пока не заинтересовала.

      Сегодня девчат повели на швейную фабрику, а парни посетили металлургический завод.

      Вечером за ужином отец  Максима – Сергей Матвеевич – спросил:

      – Ну, как впечатления от завода? Может, в политехнический пойдёшь? 

      – Мне там не понравилось: шум, гам, грязь, мужики матерятся. Зря я туда ходил, – ответил сын.

      – Время, прошедшее зря, не проходит бесследно, – промолвил отец. – Может, в юридический? Не захочешь к нам в полицию, можешь в прокуратуру пойти. Я помогу туда устроиться…

      – Отец, вот ты в полиции почти двадцать лет служишь, целый полковник. В праздники и по выходным мы тебя почти не видим. Это нормально? – возмутился Максим.

      – Ну, у каждой профессии свои минусы, – отреагировал отец.

      – А работа твоя… Каждый день воры, хулиганы, убийцы, наркоманы. И всю жизнь соприкасаться с отбросами общества?

      – В том-то и дело, что отбросы общества отбрасывают общество назад. Вот мы и работаем, чтобы сократить численность этой категории граждан, – убеждённо сказал Сергей Матвеевич.

      – Да ну, это не жизнь, – не согласился Максим.

      – Сын, жизнь – это подарок. А дарёному коню в зубы не смотрят, – пошутил отец и добавил: – Одно тебе скажу: выбирай профессию по душе, чтобы ты каждый день хотел идти на работу.

      Мать Максима – Вера Петровна – работала врачом-хирургом. Она слушала этот диалог и с любовью смотрела на своего единственного сына. И наконец вмешалась в разговор:

      – А может, всё-таки в медицинский? Вон у нас Михаил Андреевич – лучший хирург в области. Весь город его знает и уважает. Подарками завалили. Кстати, на днях он защитил кандидатскую…

      – Мама, ну я тебе уже говорил. Не для меня всё это: каждый день смотреть на эти измученные лица, копаться в чужих кишках...

      – Ну, смотри сам… – сказала Вера Петровна. – У тебя хорошо идёт иностранный язык. Может, в университет на инфак? С английским в жизни не пропадёшь. И если туда, тогда уже сейчас надо найти репетитора…

      – Нет. Это тоже не моё, – сын отверг и это предложение.

      Тот серьёзный разговор длился долго, но так и закончился ничем. 

      Одноклассники Спиридонова в последнее время часто заводили между собой разговоры о том, кто какую профессию изберёт. И Максим порой удивлялся. Одна собралась учиться по специальности «Реклама и связь с общественностью», другая хотела стать директором ресторана. «Ну что это за профессии? – не понимал Спиридонов. – Не интересно же». Но он не удивился, что Вовка Фёдоров, который сидел на последней парте, хочет работать барменом. «Чего удивляться? – думал Максим. – У него любимое занятие – включить айпад и поиграть в майнкрафт, чтобы убить дракона».   

      Через несколько дней в классе Спиридонова провели ещё одно мероприятие по профориентации – тестирование. Выяснилось, что у Максима гуманитарный склад ума. «Значит, надо избрать и профессию соответствующую», – решил он.

      Теперь в своих мыслях Спиридонов перебирал гуманитарные науки и, когда ему никто не мешал, рассуждал примерно так: «Что в этой жизни меня больше всего интересует? Разумеется, человек и общество в целом. Но прежде всего человек!»

      И тут вдруг в памяти всплыл недавний эпизод в жизни класса. На уроке учителем был задан вопрос:

      – Кто назовёт семь чудес света?

      – Пирамиды Египта… Храм Артемиды… Висячие сады Семирамиды… – послышались ответы десятиклассников.

      Учитель удивился, что лучшая ученица класса Катя Смирнова не поднимает руку, и спросил её:

      – Катя, а ты что, не знаешь ничего из семи чудес света?

      Смирнова встала и неожиданно для всех сказала:

      – Я думаю, что семь чудес света – это видеть, слышать, осязать, ощущать вкус, чувствовать, смеяться и любить.

       «Да, – окончательно решил Спиридонов, – самое интересное в этом мире – человек. А какая профессия больше всего связана с человеком? – задал себе вопрос Максим и сам себе ответил: – Профессия писателя».

      В отличие от своих сверстников Максим много читал художественной литературы. В квартире Спиридоновых была хорошая библиотека с книгами отечественных и зарубежных писателей. А любая библиотека – это, прежде всего, жизнь духа. Максим читал и фантастику, и детективы, но подобная литература его особо не заинтересовала. Его манила проза, которая отражала жизнь людей в прошлом и настоящем.

      Иногда у него появлялось желание самому попробовать написать рассказ, но, вспоминая рассказы Льва Толстого, Джека Лондона, Горького, Бунина, Куприна и других классиков, Максим на это не решался.

      На следующий день после тестирования Спиридонов сам себе сказал: «Вот я и буду писателем». И при этом вспомнил: как-то учительница литературы объявила, что его сочинения – лучшие в классе. «А почему они лучшие? – подумал Спиридонов. – Да потому, что я нахожу нужное слово в толпе ненужных. Значит, у меня есть задатки, чтобы стать писателем!»

      И Максим начал писать свои первые рассказы. Через месяц у него было уже десять готовых, на его взгляд, рассказов. Он попросил учительницу русского языка и литературы Татьяну Ивановну прочитать их и дать оценку.

      Когда на следующий день они встретились, Татьяна Ивановна сразу сказала:

      – Максим, какой ты молодец! Я уже двадцать лет работаю в школе. Было у нас немало начинающих прозаиков, но таких, как ты, не было. Подумай, может, тебе есть смысл, получить филологическое образование и заняться писательством.

      – Я как раз сейчас об этом думаю, – раскрыл свою тайну Спиридонов.

      – Не бросай, продолжай писать, – посоветовала учительница и добавила: – Чем чаще берёшься за перо, тем острее оно становится. И ещё. Не спеши отправлять в редакции, поработай над художественным языком. Я тебе там кое-какие замечания написала.

      – Я помню, вы всегда на уроках обращали наше внимание на художественный язык писателей, – сказал Максим.

      – Когда я училась на филфаке, у нас был такой Витя Токарев. Постоянно писал рассказы. Мы читали и советовали ему рассылать их по редакциям. А он нам отвечал: «Пока не напишу сто штук, ничего отправлять не буду». Не знаю, сдержал ли он своё слово. Но уверена, что это правильная постановка вопроса.

      О своём желании стать писателем Спиридонов не спешил объявлять родителям.

      Да, решение принято, но чем больше он углублялся в характер работы писателя, тем больше у него возникало вопросов. Любая проблема – это матрёшка. К примеру, кажется, что писательство – это та профессия, где у человека больше всего свободы. Не надо каждый день ходить на работу и выполнять чьи-то, порой глупые, команды. Сам себе даёшь ту команду, которую пожелаешь. Пишешь о том, о чём хочешь написать. А с другой стороны, как расценивать фразу, которую он где-то вычитал и запомнил: «Свободен тот, кто не замечает рабства»? Значит, и писатель раб кого-то или чего-то.

      «И ещё, – подумал он, – труд писателя – это постоянная работа в одиночестве. Не станет ли мешать дефицит общения с людьми? А впрочем, у отца этого общения хоть отбавляй – и что хорошего?»

      Максим вспомнил, как неоднократно был у отца в его рабочем кабинете. На столе три телефонных аппарата – и постоянные звонки. Один за другим заходили дядьки, чтобы отец подписал какие-то бумажки. И так до бесконечности. «Может, прав тот мудрец, – подумал Спиридонов, – который сказал, что одиночество – удовольствие избранных?»

      В Интернете Максим нашёл массу информации о жизни современных писателей. Очень удивился, что в России сегодня уже около тридцати писательских союзов. Узнал, какие литературные журналы закрылись, какие открылись. Прочитал много текстов современных прозаиков – и был разочарован их художественным уровнем. «Ну разве можно сравнить этих писателей с Толстым или Достоевским?» – размышлял он.

      Наконец настал день, когда Спиридонов в самом начале семейного ужина решительно заявил родителям:

      – Я долго думал и решил стать писателем.

      После этих слов мать Максима чуть не поперхнулась.

      – Вот это да-а-а! – удивился отец и от неожиданности как-то странно пошутил: – Интересно девки пляшут…

      – Буду поступать в Литературный институт в Москве. Если не получится, в наш университет на филфак.

      – Ты, сын, выбрал очень трудную профессию, – сказал Сергей Матвеевич. – Чтобы стать писателем, надо увидеть и услышать в жизни то, что не увидели и не услышали читатели. Сможешь ли ты это сделать? Большо-о-й вопрос. Да и свой яркий художественный язык не каждый писатель способен приобрести. Без ветра парус теряет смысл жизни. И если у тебя не будет массовой читательской аудитории, то твои книги никто и издавать не будет.

      – Максим, а может лучше на факультет журналистики? – засуетилась Вера Петровна. – Журналисту всегда работа найдётся, а писатель…

      – Имея литературное или филологическое образование, журналистом всегда можно устроиться, – уверенно ответил Максим.

      – У меня как-то был пациент. Наш местный писатель, член Союза писателей, – не унималась Вера Петровна. – Так он мне жаловался, что, мол, в реестре профессий и профессии-то такой нет – писатель.

      – Как это, Литературный институт есть, а профессии писателя нет? Абсурд какой-то! – удивился Сергей Матвеевич.

      – А что у нас мало абсурда что ли, – сказала Вера Петровна. – Вон некоторые певцы и певички получают за одно выступление по пять-семь миллионов рублей. А врачи часами стоят за хирургическим столом – и получают копейки.

      – Да-а, дожились, – возмутился отец. 

      – И ещё этот мой пациент говорил, что сегодня все писатели и поэты в стране нищие, за исключением десяти-двадцати имён, которым платят не за талант…

      – А как фамилия твоего писателя-пациента? – поинтересовался Сергей Матвеевич у супруги.

      – Да вот вспоминаю, и вспомнить не могу. То ли Кургаев, то ли Курганов…

      – Вот, Максим, видишь, и фамилии его почти никто не знает. И ты можешь оказаться в такой же ситуации…

      – Да, действительно, в реестре профессий нет профессии «писатель», – подтвердил Максим и добавил: – Если будет писательская неудача, пойду заниматься журналистикой. Не волнуйтесь, на кусок хлеба всегда заработаю. 

      – В общем, ты собираешься выбрать профессию, которой в России не существует. Забавно, забавно… – сказал Сергей Матвеевич и встал из-за стола. Таким расстроенным дома его давно не видели.

      А Вера Петровна, тяжело вздохнув, произнесла:

      – Смотри, сынок, не промахнись. Мечты могут далеко завести и там бросить.

      – Мама, да ты не волнуйся так. Всё будет нормально.

      – Я бы так не волновалась, если бы у меня было семь сыновей, а не один.

      В ходе этого разговора Максим Спиридонов окончательно укрепился в своём решении.

      Он верил в свои силы. А вера в свои силы в молитвах не нуждается.

 

 

РАЗГОВОР О ВАЖНОМ

 

      Оля Черникова чувствовала себя самым счастливым человеком в городе. Она стала победительницей областной олимпиады по математике. А когда Злата Карловна, которая была у них в одиннадцатом «Б» классным руководителем, через неделю сообщила ей ещё одну новость, Черникова стала ещё счастливей. Победители областных олимпиад со всей страны поедут на зимних каникулах в сочинский санаторий «Юность». Проживание и питание бесплатное, а билеты на дорогу покупают родители.

      У Оли отца не было, а мать получала маленькую зарплату. 

      Вечером, когда мать пришла с работы, Черникова сообщила ей о возможной поездке, но, помолчав, сказала:

      – Оказывается, железнодорожные билеты опять подорожали… 

      – Ничего, доченька, – сказала, вздохнув, Варвара Петровна, – не переживай. Я продам золотое кольцо моей бабушки... 

      – Может, мне всё-таки отказаться от поездки?

      – Ни в коем случае. Такое везение бывает раз в жизни. Я не побывала в Сочи, так хоть ты съездишь. Говорят, там очень красивый город.

      Жизнь в классе шла своим ходом. Как и раньше, среди учащихся особо выделялись двое: дочь директора школы Валя Козлова и Валера Орлов.

      Валю Козлову в классе не любили. Она была уж слишком высокомерна. Когда у кого-то вылезает спесь, она лезет на окружающих. Пытаясь унизить того или иного одноклассника, Валя открыто смеялась над теми, кто носил дешёвую одежду и у кого были кнопочные сотовые телефоны. А на днях она пришла в серёжках с бриллиантами и хвалилась перед одноклассницами. Многих в классе раздражало, что учителя ставят ей отличные оценки, которые она явно не заслуживала. Ни для кого не было секретом, что Козлову тянут на медаль. 

      А вот Валера Орлов пользовался в классе большим авторитетом. Это был добропорядочный человек, склонный к справедливости. И учился так, что никто не сомневался, что золотая медаль у него уже в кармане. Эпизодически он слегка конфликтовал с Козловой, высмеивая недостатки её натуры. Но время проходило, и конфликты забывались. Если кто и боролся всегда за правду, так это Валера Орлов. Именно поэтому у него было прозвище «правдоруб». Орлову многое не нравилось в жизни класса, и он часто пытался изменить что-то к лучшему. Всё, что не укладывалось в его представление о добре, он считал злом.

      Когда стало известно, что Черникова стала призёром олимпиады по математике, Валера Орлов искренне поздравил и по-дружески обнял Олю. А Валя Козлова сделала вид, что ничего существенного в их коллективе не произошло.

      Новый год стремительно приближался. Оля Черникова представляла, как через несколько дней будет ходить в Сочи по олимпийским объектам, которые она видела только по телевизору; как будет любоваться диковинными растениями в дендрарии; как обязательно посетит башню на горе Большой Ахун. Много картин рисовалось в её воображении.

      Каждый день приближал Олю к выезду в Сочи. Но то, что несёт нам грядущий день, он часто не доносит.

      Черникова с нетерпением ждала, когда Злата Карловна скажет ей о дате предстоящей поездки. И наконец, не выдержав, сама спросила об этом классного руководителя. Но та лишь пожала плечами и как-то торопливо сказала:

       – Документы для санатория ещё не пришли из РОНО. Как только получим – я сообщу. Не волнуйся.

      – Спасибо, Злата Карловна, – улыбнулась Оля. – А то мама всё спрашивает, когда билет покупать.

      Черникова ушла, а учительница, вздохнув, принялась за бумажные отчёты. Но перед глазами настырно всплывали детали вчерашнего разговора с директором школы.

      Злата Карловна зашла к нему в кабинет как раз по поводу Черниковой. Узнать, известно ли уже, когда девочке следует выехать в Сочи.

      Директор после некоторого раздумья недовольно произнёс:

      – Поторопились вы, Злата Карловна. Не посоветовались. Не нужно было говорить Черниковой об этой поездке. 

      – Да почему? Она же победила на олимпиаде.

      – Ну победила, победила. Разве в этом дело? Вы, как классный руководитель, должны быть в курсе материального положения в семье этой ученицы. Разве может она позволить себе такую дорогую поездку? Одна дорога чего стоит. А там, в городе? Как эта бедная девочка будет себя чувствовать рядом со своими сверстниками из обеспеченных семей? Нет, мы не можем рисковать неокрепшей детской психикой. 

      – Но что же делать? – растерялась Злата Карловна. – Она ведь ждёт, надеется.

      – Ничего, переживёт. Что-нибудь придумаете, – спокойно сказал директор.

      Он встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен, и добавил: – Кстати, вы помните, что у вас в марте аттестация? Правильно расставьте приоритеты. А сейчас идите, работайте…

      После окончания зимних каникул, Черникова узнала, что в сочинском санатории вместо неё была Валя Козлова. А Оля так мечтала! Когда умирает мечта, воля начинает спотыкаться. Черниковой больше не хотелось учиться. Окружающий мир уже не казался ей таким привлекательным и интересным, как раньше. У неё постоянно было плохое настроение. Это бросилось в глаза многим в классе. Заметил это и Валерий Орлов.

      Через неделю между Ольгой и матерью состоялся такой разговор.

      – Мама, как гадко всё это выглядит.

      – Гадко, конечно, всё это… Но Козлов – директор школы А я кто? Рабочая на фабрике. Так что смирись, – сказала Варвара Петровна и тяжело вздохнула. – Это, доченька, и есть жизнь

      – Мам, не могу…

      – Но ведь могли и не отправить в Сочи победителей. Так что плюнь и забудь. А то вон смотри, похудела даже.

      В ходе разговора обида разрослась, и Оля заплакала.

      – Поплачь, доченька, поплачь, – утешала Варвара Петровна дочь, ласково поглаживая её по голове. – Слёзы на то и слёзы, чтобы смывать с лица горе.

      В классе ситуацию с поездкой в Сочи активно обсуждали, но делали это полушёпотом. Никто не хотел портить отношения с Валей Козловой, а значит, накануне выпускных экзаменов и с директором школы. Вместе с тем в душах многих одиннадцатиклассников играл оркестр возмущённых чувств в адрес Козловой, но не было дирижёра. И вот он появился. Добрый нрав способен испортить любое злое дело.

      Настал день, когда проходил очередной классный час, но теперь он назывался предметом «Разговор о важном». В первую минуту урока классная назвала его тему:

      – Сегодня мы поговорим о медицине в России… 

      Валерий Орлов поднял руку.

      – Что ты хочешь сказать, Валера? – спросила Злата Карловна.

      – Злата Карловна, в программе «Разговор о важном» мы о чём только ни говорили: и о дне российской печати, и о дне студента, и о массовом спорте в России. Сегодня вот нам предлагают поговорить о медицине в России. Какая у нас медицина, мы все знаем. Сталкиваемся с ней постоянно. Я полагаю, что в программе этого предмета нет главного: разговора о совести и чести. Или нашей стране не нужны выпускники школ с совестью и честью?

      В классе после этих слов наметилось оживление. А Орлов быстро продолжил, чтоб его не перебили:

      – Нам на примерах надо показать, что корысть – это ржавчина в душе. Вот у нас Оля Черникова, победительница областной олимпиады, заслуженно должна была бесплатно побывать в сочинском санатории, а поехала туда Валентина Козлова. Так кто же такая Валя Козлова? Пройдоха?

      В классе долго терпели выходки Козловой. Последняя капля терпения – это толчок к действию.

      – Пройдоха…Пройдоха… – неожиданно раздались мальчишечьи голоса.

      – А теперь хором! – крикнул кто-то. – Прой-до-ха!

      И вдруг произошло ещё более невероятное: больше половины учеников начали скандировать:

      – Прой-до-ха! Прой-до-ха! Прой-до-ха!..

      Злата Карловна не верила своим глазам. На мгновение ей показалось, что это кошмарный сон. Она хотела что-то строго сказать, но её язык онемел, и она только как-то несуразно замахала руками.

      И в этот момент Валентина Козлова выскочила как ошпаренная из класса. Ей было не до того, чтобы понять: любую ложь подстерегает капкан правды.

      Прозвучавшая правда частично утолила жажду справедливости. Как только Козлова выбежала и громко хлопнула дверью, в помещении класса раздались аплодисменты. Все, кто раньше полушёпотом осуждал её поступок, сейчас по непонятной самим им причине стали смелыми и продолжали аплодировать.

      Не делала этого только близкая подруга Козловой Екатерина Сахарова, дочь известного в городе бизнесмена. У неё было прозвище «Барыня».

      Черникова тоже никак не участвовала в стихийном протесте класса против Козловой. Оля считала, что в какой-то степени из-за неё в классе впервые произошёл настоящий бунт. 

      Вдруг «Барыня» встала и крикнула:

      – Кто без греха, бросьте в меня камень! С каждым может такое приключиться! – и предложила: – Давайте её простим.

      – Простить значит понять и забыть. А в данном случае невозможно ни понять этот гнусный поступок, ни простить! – заявил до сих пор стоявший Валерий Орлов и сел на своё место. 

      Взбешённая Сахарова схватила свою сумку и сумку исчезнувшей подруги и с брезгливым выражением на лице вышла из класса.

      Злата Карловна наконец-то пришла в себя и охрипшим голосом сказала:

      – Что вы творите? Нам нельзя враждовать. Всем нам нужно, чтобы у нас было чувство единения…

      – Чувство единения возникает у тех людей, которые уже едины, – решительно сказал Орлов, не вставая с места и заключил: – Вот кто аплодировал, те и едины. Кто скандировал, не хотят быть едины с Валей Козловой.

      Классная впилась в Орлова глазами так, что клещами не оторвёшь и с нескрываемой злостью сказала:

      – Деликатные вопросы лучше задавать молча.

      – А я, как Лев Толстой, не могу молчать, – быстро отреагировал Орлов и усмехнулся.

      – Ох, трудно тебе будет, Орлов, в жизни, – сказала учительница и неожиданно объявила: – Все свободны.

      Злата Карловна не представляла, как она будет докладывать директору школы о том, что только что случилось. 

      Валентина Козлова в классе больше не появилась. Отец перевёл её в соседнюю школу, где директором был его друг. Но и в той школе Валентину за глаза ученики называли «Пройдоха».

      Через полгода учёба в школе завершилась. 

      Козлова получила серебряную медаль.

      Валерий Орлов никакой медали не получил.

      На выпускном вечере Оля Черникова спросила зачинщика бунта:

      – Не жалеешь, что пострадал за правду?

      – Если пострадал за правду, значит, правда не пострадала, – ответил Валерий Орлов и рассмеялся.

 

 

ЛЮБОВЬ НЕЧАЯННО НАГРЯНЕТ

 

      Когда Максим Кузнецов учился в восьмом классе, он впервые увидел фотографию актрисы Софи Лорен.

      Совершенно случайно наткнулся в интернете на сайт по истории кинематографии, и совершенно случайно открылись кадры из фильма «Знак Венеры» с юной Софи Лорен. Как иногда бывает случайность вдруг перевернёт всё сознание и надолго определит всю дальнейшую жизнь. Нечто подобное случилось и с Максимом. Он по несколько раз пересматривал все фильмы с участием Лорен, которые смог найти в ютубе.

      Кузнецов был восхищён красотой актрисы и её темпераментом. Как он завидовал Марчелло Мастроянни, который часто снимался с Софи Лорен!

      В своей комнате Максим убрал все фотографии и картины, которые разместил раньше, и на их месте теперь красовалось лицо его любимой актрисы.

      С этого момента Кузнецов обращал внимание только на тех девушек и женщин, которые были хоть чем-то похожи на Софи Лорен.

      Вдруг совершенно неожиданно для Кузнецова, когда он учился уже в десятом, перед Новым годом в его класс пришла новенькая, как две капли похожая на Софи Лорен.

      Такой же овал лица, такие же завораживающие глаза, сочные губы и тёмные пышные волосы, такая же фигура. И по своему характеру она не проигрывала Софи.

      Звали новую ученицу Марина Журавлёва. Она была из бедной семьи, поэтому одевалась очень скромно, не участвовала в мероприятиях класса, когда на это требовался денежный взнос. Её отец три года назад умер. Мать вынуждена была разменять трёхкомнатную квартиру на двухкомнатную с доплатой, чтобы как-то сводить концы с концами. Брат и сестра Журавлёвой были гораздо младше её, и Марине приходилось быть для них и воспитателем, и нянькой.

      Кузнецов очень быстро узнал обо всём этом и жаждал любыми способами материально помочь ей. Максим был единственным сыном у родителей, которые ни в чём ему не отказывали. Отец Максима был собственником санатория – и этим всё сказано, если говорить о деньгах.

      С первых дней знакомства Кузнецов стал проявлять знаки внимания к Журавлёвой, но, к его удивлению, она уклонялась от общения с ним, хотя он был высок, симпатичен и учился почти на отлично. В его натуре не было явно отрицательных черт – и одноклассники относились к нему по-доброму.

      Максим решил серьёзно поговорить с Журавлёвой. Когда она как-то одна сидела на лавочке возле школы, он подсел к ней и напрямик задал вопрос:

      – Марина, а почему ты уклоняешься от общения со мной?

      – Ну, ты же парень умный. Должен понять, значит, есть какая-то причина, – ответила она.

      – Я вижу только одну причину: у тебя есть парень. Но что-то я тебя ни с кем не вижу, да и в классе об этом знали бы…

      – Никакого парня у меня нет. А причина в том, что твой отец – непорядочный, это мягко говоря, человек.

      – А в чём это проявляется? – допытывался Кузнецов.

      – Проявлений хоть пруд пруди. Но я тебе назову только одну ситуацию. Ты знаешь, что моя мама когда-то работала горничной в санатории твоего отца?

      – Нет, первый раз слышу, – удивился Максим.

      – Так вот, нашла она работу, где больше платят, и написала заявление об уходе. При передаче дел, выяснилось, что в одном из номеров не хватает оконной шторки. Твой отец отказался подписывать заявление, пока она не внесёт в кассу деньги за пропавшую шторку. И моя мама, у которой трое детей, заплатила. Отец наш к тому времени уже умер. И каждая копейка была на счету. И твой отец знал об этом, – сказала Марина и спросила: – Как ты считаешь, это порядочно?

      – Да, что-то тут не то… –замялся Кузнецов.

      – Ну а яблочко от яблоньки недалеко падает. Так что оставь меня в покое, – завершила беседу Журавлёва, встала и пошла к выходу из школьного двора.

      – А как зовут твою маму? – вдогонку спросил Кузнецов.

      Журавлёва обернулась и сказала:

      – Вера Семёновна, – и пошла своей неотразимой походкой.

      «Может, всё-таки у неё есть парень, но никто об этом пока не знает. А эту ситуацию она придумала», – подумал Максим.

      Вечером он спросил отца:

      – Пап, а ты помнишь, у тебя работала горничной Журавлёва Вера Семёновна?

      – Да тут такая чехарда с кадрами. Разве всех нищебродов упомнишь? – ответил Виктор Васильевич и язвительно усмехнулся.

      – Мне рассказывали, что, когда она увольнялась и у неё не хватило шторки на окно, ты заставил её сдать в кассу стоимость этой тряпки. Хотя знал, что она мать троих детей и у неё нет мужа. Это правда?

      Виктор Васильевич мгновенно побагровел и повысил голос:

      – Какая разница, правда или неправда! Им только дай волю, растащат весь санаторий!

      «Значит, правда», – подумал Максим, и у него сразу созрел план.

      Вечером следующего дня Кузнецов сказал отцу:

      – Пап, мне кое-что надо купить, дай денег.

      В таких случаях Виктор Васильевич всегда доставал толстый бумажник и задавал один и тот же вопрос:

      – Пятьсот долларов хватит?

      – Хватит.

      А когда отец выдавал сыну на карманные расходы рублями, сумма всегда соответствовала пятистам долларов.

      Куда Максим тратил деньги, Виктор Васильевич никогда не интересовался. Но неоднократно строгим тоном повторял:

      – Если узнаю, что потратил деньги на алкоголь или наркотики, не дам больше ни копейки.

      Никто не застрахован от вспышки своих иллюзий. Максим посчитал, что родившийся у него план расставит всё на свои места, и Марина изменит своё отношение к нему в лучшую сторону.

      Через день Кузнецов реализовал, как ему показалось очень удачно, свой план. Он добавил к данной отцом сумме ещё пятьсот долларов, которые хранил как заначку, положил в конверт и пошёл на квартиру Журавлёвых. Был выходной день, и Максим полагал, что мать Марины будет дома.

      Дверь квартиры открыла Марина и, увидев Кузнецова, от удивления расширила глаза и не успела сказать ни слова.

      – Добрый день. Вера Семёновна дома? – спросил Максим.

      – А зачем она тебе?

      Кузнецов не успел ответить на вопрос, как из кухни вышла женщина в фартуке.

      – Здравствуйте, Вера Семёновна, – сказал Максим и улыбнулся.

       – Здравствуйте, – нерешительно ответила женщина, увидев холёного молодого человека в дорогой одежде.

      Гость быстро достал конверт и, протягивая его Вере Семёновне, скороговоркой проговорил:

      – Я сын Виктора Васильевича. Отец понял свою ошибку при вашем увольнении. Возьмите, пожалуйста. Это за моральный ущерб.

      Мать Марины стояла на месте, испытывая некоторое замешательство.

      Кузнецов быстро положил конверт на стоящую рядом табуретку и выскочил на улицу, забыв сказать «до свидания». Он боялся, что его начнут расспрашивать что да как.

      В понедельник на большой перемене Максим подошёл к Марине в надежде, что все трудности позади и теперь их отношения нормализуются. Однако на его предложение встретиться после уроков в парке девушка ответила категорическим отказом.

      Любое препятствие призывает к капитуляции, но Максим Кузнецов был не из робкого десятка. Он дождался, когда Журавлёва вышла из школы, и зашагал рядом с ней.

      – Ну что тебе ещё? – недовольно спросила Марина.

      – Давай поговорим как люди, вон зайдём в кафе, пожуём что-нибудь и пообщаемся.

      – Ни в какое кафе я с тобой не пойду. Вон сквер, там лавочки. Пойдём туда, – сказала девушка и первой шагнула в сторону сквера.

      – Марина, – начал разговор Кузнецов. – Я люблю тебя. Почему ты так решительно отталкиваешь меня?

      – Максим, если уж совсем откровенно, то слушай. Я терпеть не могу таких мажоров, как ты, обвешанных золотом и дорогущими тряпками. Что у нас с тобой общего? У меня отец был честный трудяга. Не хочу иметь никаких дел с сыном вора.

      – Если ты в чём-то обвиняешь человека, то каждое слово должно быть обдумано, – настаивал Максим.

      – Тогда скажи мне. На какие деньги тебе покупают самые дорогие кроссовки, джинсы, кожаные куртки, телефоны и т. д, и т. п.? А на какие деньги твой отец построил для семьи шикарный трёхэтажный особняк? А на какие деньги твои отец и мать по нескольку раз в год ездят по заграницам? Ты можешь мне ответить на эти вопросы? 

      – Могу ответить. У отца почти сто процентов акций санатория. Вот мы и живём на дивиденты, а это миллионы рублей.

      – А ты спрашивал его, где он взял деньги, чтобы купить эти акции?

      – Спрашивал. Он двадцать лет скупал акции у сотрудников санатория. Те, как и отец, получили акции при создании акционерного общества…

      – Ну, а деньги-то он где брал? На зарплату главврача санатория все акции не скупишь. Дядя Лёня, двоюродный брат мамы, работал в то время зампотехом в санатории. На его глазах Виктор Васильевич получал «откаты» при заключении всевозможных договоров и на эти деньги и скупал акции. То есть коллектив санатория зарабатывал деньги, а твой отец систематически воровал часть этих денег…

      – Если ты думаешь, что ему там так всё легко давалось, то ты ошибаешься. Если бы было легко, он не получил бы инфаркт в сорок пять лет…

      – Конечно, не легко, постоянно тюрьмы боялся. Стрессы – вот и инфаркт.

      – Даже если это было и так. Скажи, ну а я-то тут при чём?

      – Притом, что ты его сын. И с жиру бесишься за счёт тех денег, которые украл твой отец.

      Кузнецов замолчал и сидел на лавочке ошарашенный.

      – Пройдут годы, ты сменишь отца на его посту и будешь вести себя так же, как и он…

      – У меня к тебе только одна просьба. Не запрещай мне помогать вашей семье. Я же вижу, как плохо вам живётся в материальном плане.

      – Нам не нужны подачки с барского стола, – строго сказала Марина. – И вообще, давай заканчивать эти разговоры. И обходи меня стороной. Мы с тобой не пара.

      Журавлёва встала и ушла.

      «Наверняка так оно всё и было», – подумал Кузнецов, поднялся с лавочки и поплёлся домой.

      На следующий день он прошёлся по магазинам и купил себе всё самое дешёвое: телефон, кроссовки, куртку и многое другое. И всё это использовал для посещения школы, чтобы Журавлёва не думала, что он считает себя господином. Он – товарищ, как и все в классе.

      Проходили день за днём, неделя за неделей, но Марина не изменила своего отношения к нему. Однако Максим всё ещё не терял надежды. И когда он видел, что Марина разговаривает с кем-то из ребят и улыбается, то очень сильно ревновал. Он ещё не знал, что ревность оставляет в душе осадок, который может растворить только равнодушие.

      Наступил май. В этом месяце у Журавлёвый был день рождения. Вопроса не возникало, что подарить. Проблема была в другом: примет ли Марина от него подарок. Максим несколько дней думал и решил подарить ей золотую цепочку на шею и золотые серьги. Многие девчата его класса уже давно всё это имели. А у некоторых были и золотые перстни с камешками. Купить перстень Кузнецов не мог, надо мерить. А в магазин с ним, как он предполагал, именинница не пойдёт.

      Чтобы не вручать подарок в школе, Максим утром пришёл к её дому и стал ждать. Полчаса длились как вечность, и к тому же не унимался моросящий дождь. Наконец-то Марина вышла из подъезда, держа в руках старенький зонтик.

      Максим кинулся к ней и радостно сказал:

      – Мариночка, поздравляю тебя с днём рождения. Будь счастлива. Возьми, пожалуйста, мой подарок; здесь золотая цепочка и серьги, – и протянул ей две коробочки.

      – Максим, спасибо, что не забыл, но подарок от тебя не возьму.

      Кузнецов посмотрел направо, увидел лужу, бросил в неё две коробочки с золотыми украшениями и, не говоря ни слова и не оглядываясь, ушёл.

      Золотую цепочку на шее Журавлёвой, как и серёжки в ушах, Максим так и не увидел. И так и не узнал, подобрала ли она из лужи золотые украшения или две коробочки достались чужому человеку. Но как-то подумал: «Наверно, всё-таки подобрала, продала и на вырученные деньги купила продукты или сестре и брату одежду и обувь».

      На уроках Кузнецов стал менее активен, редко поднимал руку. А порой вообще не слушал учителей и всё смотрел и смотрел на русскую Софи Лорен.

      У Максима был любимый учитель Пётр Иванович, который вёл уроки истории и обществознания. Его Кузнецов всегда внимательно слушал. Историк часто поднимал острые политические вопросы, после чего наблюдалось оживление в классе.

      Вот и сегодня Пётр Иванович внушал своим питомцам:

      – Не тратьте летнее время понапрасну. Если вы хотите вырасти думающим человеком, не играйте в интернетовские игры. В виртуальном мире можно найти только виртуальное счастье. Сейчас делается всё, чтобы отвлечь вас от реальной жизни. Вас умышленно уводят в виртуальное пространство, чтобы вы не задумывались. А то вдруг кто-то из вас задаст себе, например, такой вопрос: «Почему это в России около тридцати миллионов бедных и нищих? И это при том, что наша страна самая богатая в мире по количеству полезных ископаемых на душу населения. И, задав этот вопрос, начнёт разбираться и найдёт ответ на извечные русские вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?»

      Учебный год закончился, впереди лето. После него пролетит одиннадцатый класс – и начнётся новая жизнь, уже взрослая.

      От всевозможных летних поездок, которые ему предложили родители, Кузнецов отказался. Решил заняться более углублённым чтением Достоевского, Толстого и других классиков. Да и не хотелось ему уезжать из города на берегу Чёрного моря, где жила его любимая девушка.

      В первый день каникул Максим стал копаться в Интернете. Его интересовало, что же пишут о любви выдающиеся люди. Он никак не мог понять, почему это чувство так поглотило его. Кузнецов потратил на это целую неделю и выписал около сотни цитат, каждую из которых долго обдумывал. Вот некоторые из них:

      «Лучшее средство от любви – другая болезнь»

      «От мыслей можно отречься, от чувств – никогда»;

      «Любовь слепа, но бывают периоды прозрения»;

      «Любовь – это тайна, которую пытаются раскрыть с помощью другой тайны, называемой искусством».

      Но больше всего Кузнецова зацепило высказывание: «Если готов умереть за любимую – это любовь. Если не готов – это увлечение». Он несколько дней ходил под впечатлением этой мысли, и никак не мог решить для себя, готов ли он умереть ради Марины Журавлёвой.

      У Кузнецова была главная задача на летних каникулах: придумать, как помочь Марине материально. Решить этот вопрос было не так-то просто: деньги или вещи она не возьмёт. Значит, надо прибегнуть к какой-то хитрости. Но какой?

      И вдруг Кузнецов узнал, что Марина устроилась на всё лето официанткой в кафе. И в это же время до конца каникул в гости к Кузнецовым приехал двоюродный брат Максима Николай, который окончил первый курс университета.

      И у Кузнецова возник хитроумный план. По просьбе Максима его брат периодически заходил в кафе и обязательно садился за столик, который обслуживала Марина. А когда расплачивался за ужин, оставлял щедрые чаевые, то есть деньги, полученные от Кузнецова.

      Когда первого сентября Максим пришёл в школу, он надеялся увидеть Марину в новой нарядной одежде. Всё-таки работала целое лето, да и он, используя хитрость, передал ей немалую сумму. Но Журавлёва появилась в прежней одежде, только туфли были новые. «Все деньги, видимо, потратила на брата и сестру», – подумал он.

      Максим никому не рассказывал о своих чувствах к Марине. Она тоже была не из болтливых. Это своего рода было их тайной. Но у каждой тайны есть срок хранения. В начале нового учебного года одна из одноклассниц Максима заметила, как он смотрит на Марину. И, конечно, тут же поделилась своими наблюдениями с подружками. А вскоре и весь класс уже знал, что Кузнецов влюблён в Журавлёву.

      Незаметно подошли новогодние каникулы. Встречать Новый год с одноклассниками в кафе Максим отказался. Что ему там делать, там же не будет Марины Журавлёвой – у неё нет денег на кафе. Не поехал он и с родителями на новогоднее шоу в лучшем ресторане города. Кузнецов много раз бывал с родителями в ресторанах, и всё это ему уже приелось.

      Максим встречал Новый год дома в одиночестве. Телевизор не включал. На душе было паршиво: прошёл ровно год, а Марина по-прежнему была к нему равнодушна. Утешало только то, что он всё-таки в силу своих возможностей помогал предмету своей влюблённости материально. А ведь сколько раз он надеялся, что после его очередного шага всё в их взаимоотношениях изменится к лучшему. Но все надежды рухнули. Безнадёжная ситуация складывается из потерянных надежд.

      Впервые в жизни Максим Кузнецов не знал, как он будет жить дальше.

 

 

ВСТРЕЧА С ДЕТСТВОМ И ЮНОСТЬЮ

 

      В последнее время писатель Юрий Иванович Коротков всё чаще и чаще вспоминал своё детство и школьные годы. И у него родилась идея.

      Он набрал номер телефона одноклассника Николая Васильевича Громова, известного в городе бизнесмена, и сказал:

      – Коля, привет!

      – Привет, если не шутишь. Что, опять будешь просить деньги на издание своей книги? 

       – Нет, не буду. Ты не забыл, что через два месяца исполняется ровно пятьдесят лет, как мы окончили школу?

      – Да ты что? Неужели полвека пролетело? Во как время бежит…

      – Предлагаю собраться всем классом. Ну, всех, безусловно, не соберём, а кого разыщем.

      – Давай соберёмся, – охотно согласился Громов.

      – В городе-то нас осталось только трое: ты, я и Надежда Заботина. Остальные разбрелись по всей России. Думаю, за два месяца я кое-кого найду, и человек двенадцать-пятнадцать будет на встрече. Посидим у меня на даче…

      – Не годится. Что там у тебя на даче делать? Чай пить с дешёвым тортом? Поедем в ресторан. Расходы я беру на себя.

      – Хорошо, пусть будет так, – согласился Юрий Иванович.

      С этого дня Коротков стал разыскивать своих одноклассников. С удивлением узнал, что почти половина класса уже ушла в мир иной. Со многими связаться не удалось: кто-то жил в Сибири или на Дальнем Востоке, кто-то на Украине, а две одноклассницы в зоне боевых действий в Донецкой и Луганской области. 

      Короткову очень хотелось, чтобы на встрече было как можно больше одноклассников. Он планировал узнать, как сложились у них судьбы. Сюжеты для своих произведений писатель предпочитал брать из реальной жизни. Однако его надежды не оправдались.

      В последний день июня у входа в ресторан стояли четверо пожилых людей. Кроме Короткова и Надежды Фёдоровны Заботиной были двое приехавших из других областей. Один из них – отставной майор Курганов Степан Петрович, а другой – инженер Красиков Михаил Семёнович. Ждали Громова, он опаздывал.

      Когда к ресторану подъехали две шикарные иномарки и из одной вышел Громов, Курганов саркастически сказал:

      – Ну вот и господин пожаловал.

      – Любой господин – чей-то слуга, – сатирически заметил Коротков и шагнул навстречу бизнесмену.

      После объятий и улыбок Курганов спросил:

      – Коль, а что это ты на двух машинах? Вторая шляпу твою, что ли, возит?

      – Я шляпу не ношу, – недовольно ответил Громов и первым зашёл в ресторан.

      Когда все сели за стол, к ним сразу подошёл пожилой официант и сказал:

      – Здравствуйте, Николай Васильевич! Что пожелаете?

      Не ответив на приветствие, Громов перечислил блюда:

      – Саша, как всегда: мясную тарелку, рыбную, сырную, овощи. По одной бутылке: мой любимый коньяк, водка «Белуга», виски, джин, шампанское. Каждому по две вазочки, чтобы в одной была красная икра, в другой – чёрная. А пока выпиваем первую рюмку, пусть сварят хинкали и сделают пиццу.

      – Сию минуту, Николай Васильевич.

      – А потом принесёшь, что каждый из них, – он кивнул на сидящих за столом, – пожелает на свой вкус.

      Когда выпили первую рюмку за встречу и начали закусывать, неожиданно в зал ресторана с шумом вошла большая группа кавказцев. Они небрежно сдвинули два стола и сели. Один из кавказцев стал громко что-то доказывать другому на своём родном языке, а женщина из их компании вдруг запела песню.

      – Саша! – приказным голосом крикнул Громов.

      Мгновенно подскочивший официант сказал:

      – Слушаю вас, Николай Васильевич.

      – Счёт, срочно! Мы уезжаем, – сказал Николай Васильевич и с брезгливым выражением на лице добавил: – Я не намерен сидеть в этом балагане.

      Одноклассники недоумённо переглянулись.

      При выходе из ресторана, инженер Красиков вслух удивился:

      – Интересно девки пляшут, – и спросил Громова: – Николай, а что у тебя много лишних денег?

      – Лишних нет. Но хватает, чтобы посидеть в том ресторане, где душа отдыхает, – ответил бизнесмен и добавил: – А что, всю жизнь в буденовке, что ли ходить?

      – Счастливый ты человек, – резюмировал Красиков.

      – Не в деньгах счастье. Счастье – когда о них не думаешь, – буркнул Громов.

      В другом ресторане одноклассникам никто не мешал: они расположились в банкетном зале. У двери с готовностью услужить клиентам стоял молодой официант в дорогом костюме.

      В ожидании заказа начались расспросы друг друга о прожитых годах. Курганов с интонацией хитреца сказал Громову:

      – Коля, хотелось бы узнать, как это ты, будучи секретарём горкома коммунистической партии, стал буржуем?

      – Хочешь узнать? – переспросил Николай Васильевич, на мгновение задумался и ехидно объявил: – Я тебе такого удовольствия не доставлю.

      – Это при советской власти человек человеку был друг, товарищ и брат, а теперь человек человеку – волк, – высказался Михаил Семёнович Красиков.

      – Сейчас человек человеку не волк, – не согласился Громов, – а попутчик, – и назидательным тоном произнёс: – Мы живём под диктовку времени, хотя текст не всем нравится.

      – Да хватит вам! – возмутился Коротков. – Мы что собрались, чтобы проводить политические дискуссии? Давайте лучше вспомним наши школьные годы. – И он полез в портфель и вытащил пачку старых фотографий.

      Все замолчали и, как по команде, достали очки и стали рассматривать фотографии пятидесятилетней давности.

      Дольше других любовались коллективным выпускным фото и вспоминали каждого, чьё лицо, смотрело на них.

      – Какой замечательный человек был наш директор школы Иван Максимович, царство ему небесное, – сказала Заботина и перекрестилась.

      – Он – фронтовик, весь израненный. Настоящий патриот. Жена у него, если помните, была врач-фронтовик без руки, – добавил Красиков.

      – Таких патриотов ещё поискать, как Иван Максимович, – согласился Коротков и спросил: – Помните, он вёл у нас географию и как однажды, когда мы рисовали контурные карты с указанием полезных ископаемых, обнял карту?

      И, заметив недоумение на лицах одноклассников, пояснил:

      – А я помню. Как-то он повесил карту СССР на доску, раскинул руки, обнимая её, и сказал: «Люблю я нашу Родину. Она великая. Самая большая в мире: бесконечные просторы полей, лесов, морей, могучих рек и высоких гор». Эти слова я на всю жизнь запомнил. Светлая ему память.

      – Мы-то помним о подвигах наших отцов и дедов. А вот наши внуки ни книг о войне не хотят читать, ни фильмов смотреть, – с сожалением сказал Курганов. Он наполнил рюмки и предложил: – Давайте выпьем, не чокаясь, помянем наших учителей, Ивана Максимовича, а в его лице наших отцов и дедов.

      Молча выпили, и каждый вспомнил своих близких, которые приближали победу над фашизмом на фронте или в тылу.

      Когда продолжили рассматривать выпускную фотографию, Заботина воскликнула:

      – А вот и Лёнька Уткин! Помните этого воришку?

      – Да, был такой разгильдяй, – сказал Курганов и удивился: – А почему воришка?

      – Ты что, забыл? – спросил Коротков Курганова. – Он же в классе у всех всё воровал. И никто ничего поделать не мог…

      – Но я его отучила это делать, – с гордостью сказала Заботина.

      – Как это? – поинтересовался Громов.

      – Расскажу. Он же воровал всё подряд: карандаши, авторучки, чистые тетради, пирожки, принесённые из дома… А из моего портфеля несколько раз исчезали конфеты. Мне это надоело. Я дома взяла одну карамельку, надкусила её, затолкала внутрь перец, опять завернула в фантик и положила в портфель. Он эту конфету стащил и начал есть, – после чего не рад был, что родился. И после этого в нашем классе ничего не стало пропадать. Эх, вы, забыли…

      – Надя, тебе надо было идти работать в полицию, а не в бухгалтерию, – пошутил Курганов.

      – А вот Серёжка Головин, – сказал Курганов, ткнув пальцем в фотографию, – Помните такого?

      – Смутно, он ничем не выделялся, – промолвил Красиков.

      – А я запомнил его только по одному эпизоду, – продолжил Курганов. – Как-то наша классная Антонина Семёновна, она же вела у нас, как вы знаете, и литературу, читала нам нелепые выдержки из наших сочинений. И Серёжка Головин в сочинении написал фразу: «Так как Печорин – человек лишний, то и писать о нём много – лишь трата времени».

      Все посмеялись. И ещё долго продолжали вспоминать одноклассников и связанные с ними комические, трогательные и трагические случаи.

      Когда все фотографии были просмотрены, Надежда Фёдоровна Заботина, обращаясь к Короткову, сказала:

      – Юра, я прочитала все твои книги, но нигде не встретила литературных героев из числа школьников. Почему ты не пишешь о них?

      – Написал один рассказ под названием «Оглянуться, чтобы почувствовать» на четырёх страницах, – признался Юрий Иванович. – Взял их с собой на всякий случай. Если хотите, прочту.

      – Читай… Конечно прочти… Давай, послушаем… – раздались голоса.

      Вынимая из портфеля рукопись, Коротков прокомментировал:

      – В тексте в основном мои впечатления, когда наша семья жила в райцентре. К вам-то я пришёл уже в третий класс, когда мы переехали в областной центр.

      – Это интересно, давайте послушаем, – сказал Курганов.

      Юрий Иванович поправил очки и стал читать:

      – У каждого человека бывают минуты, когда он неожиданно для самого себя начинает осторожно пробираться по тропинке памяти в своё прошлое, чтобы лишний раз прикоснуться к тому прекрасному, что было в жизни.

      Да, чаще вспоминается именно хорошее, что-то замечательное. будто тогда, в детстве, в юности или в зрелые годы, дрогнула невидимая струна чего-то великолепного – и звук её не умолк с годами, а живёт и звучит, стоит только хорошенько прислушаться. Разве можно не преклоняться перед тем чувством восторга, которое испытал много лет назад, но которое до сей поры так и не стёрлось в памяти?

      В минуты воспоминаний вмещаются годы прошлого. Помню (мне было тогда лет шесть-семь), как мы, группа пацанов, летом босиком шныряли по улицам своего райцентра и перед нашими взорами открывались и чудесные, и гнусные картины жизни. Мы находили для себя не только новые впечатления, но и что-нибудь, так сказать, материальное. Самые удачливые становились обладателями красивых пуговиц, значков или монет, которые тут же тратились на газировку без сиропа. Но однажды мы нашли три рубля. Причём, нашёл не кто-то один, а эту трёхрублёвую бумажку увидели сразу двое из нас или даже трое. А посему эта невероятно большая для нас сумма денег без каких-либо споров автоматически стала достоянием всей компании. 

      Трёхрублёвая купюра кружила наши головы, потому что каждый из нас от своих родителей лишь изредка получал десять, а в лучшем случае двадцать копеек. Десять копеек – это билет в кино или сто граммов самых дешёвых конфет под названием «подушечка». Но эти конфеты нами покупались редко, потому что были тяжёлыми, и сто граммов умещались в одной ладошке. Предпочитали покупать за восемь копеек длинную конфетину, которая была разделена на мелкие дольки, или брусок прессованного чая из сухофруктов за двенадцать копеек, или пачку кукурузных хлопьев за десять копеек. Ну, а на те три рубля мы, по единодушному мнению, купили большой кулёк зефира, после чего в едином порыве съели его, запивая холодной водой из колонки. 

      Но такое счастье выпало лишь один раз. Зато почти каждый день мы находили косточки от чернослива, урюка и ещё чего-то. Разбивали эти косточки и как деликатесы съедали их содержимое, получая при этом неописуемое удовольствие. Хотя до сегодняшнего дня мне, честно говоря, не понятно, каким образом эти косточки попадали на тротуары и прилегающую к ним территорию.

      Нельзя сказать, что все радости детской жизни касались только гастрономических удовольствий. Хорошо помню, как мать уехала в областную больницу, чтобы сделать тяжёлую операцию. И как же томительно тяжело прошли те три дня, пока я не узнал, что операция прошла успешно и с моей матерью всё в порядке. Вот тогда я и испытал радость, которая была неизмеримо большей, чем уличные находки.

      Незабываем и тот день, когда впервые мою душу заполнила гордость за свою страну. На центральном стадионе нашего совсем небольшого городка проводилась демонстрация, где первыми мимо трибуны маршировали офицеры-лётчики с обветренными лицами. На груди каждого из них виднелись боевые ордена и медали. На фоне довольно пыльной беговой дорожки стадиона бросались в глаза до блеска начищенные сапоги. Тогда я впервые живьём увидел так много тех самых лётчиков, которые ковали в небе победу над фашизмом, – и от этого захватывало дух.

      Второй раз такую же необыкновенную гордость за свою страну я испытал лишь спустя несколько лет, в тот день, когда наш советский человек Юрий Гагарин первым прорвался в космос. Такого всенародного ликования я в жизни больше не видел. Подозреваю, что сегодняшние хулители прошлого скажут мне, что яркие впечатления возможны лишь на тёмном фоне.

      Школьные годы принесли новые радости, и эти радости были связаны прежде всего с процессом познания окружающего нас мира. Математика и физика толкали к абстрактному мышлению. История поражала страданиями, которые испытали целые народы. Литература завораживала своими образами, и библиотека манила уже гораздо сильнее, чем улица. Биология, химия, география.… Стало ясно, что в океане знаний берегов не существует. 

      Минуты восторга от находок случались и в школьные годы. Мы постоянно что-то искали: в реке – рыбу, в лесу – грибы, в ночном небе – пролетающие космические корабли.… И находили иной раз то, о чём не могли и мечтать.

      Как-то летом, пробираясь за городом по оврагу, который превратился в свалку, я нашёл настоящую боевую винтовку, правда, изрядно подпорченную ржавчиной. Прибегнув ко всем мыслимым и немыслимым способам конспирации, я притащил винтовку на чердак родительского дома и зарыл её в опилки. Я так ликовал, такой восторг охватил меня, что в тот день поздно вечером долго не мог уснуть. Тайком от родителей изо дня в день я приводил винтовку в порядок. Ни одна душа не знала о моей находке, однако я был на седьмом небе от того, что именно мне посчастливилось стать обладателем этого оружия.

       Первого сентября я пришёл в школу и шёпотом рассказал своему другу-однокласснику Сергею о винтовке. Уже после обеда мы были на чердаке, клацали затвором и размышляли, где бы достать патроны. Мой друг-шестиклассник, как и я, не знал, где найти патроны, но зато узнал, где хранится винтовка. На следующий день, после четвёртого урока, Сергей сказался больным и исчез из школы. Спустя два часа мой отец пришёл домой на обед и, услышав возню над головой, поднялся на чердак и застал бедолагу во всеоружии.

      В тот день я увидел, что граница порядочности осталась без охраны, и впервые всерьёз задумался над вопросом, что такое дружба.

      А над вопросом, что такое любовь, я стал думать уже через пару лет, когда на рамке своего велосипеда прокатил одноклассницу и впервые почувствовал пьянящий аромат девичьих волос. Вот это была находка! Это вам не ржавая винтовка. Это – выстрел, и прямо в сердце. Потом каждый день я смотрел в её глаза и больше ничего не видел. Ничего! Тогда я ещё не знал, что женщина всегда хорошо выглядит, если смотрит на мужчину, которого любит.

      Школьные годы как в тумане, а вот студенческие – будто всё было буквально вчера. И хотя я не верил в чудеса, но убедился, что есть восьмое чудо света – это тело любимой женщины. Тягу к женщине можно сравнить лишь с силой земного притяжения.

      А сколько именно в те студенческие годы было прочитано интереснейших книг. Мы не гнались за количеством: интуитивно чувствовали, что качество нам этого не простит. Мы старались читать литературную классику и философию. Поражали глубокие мысли, погружаясь в которые мы зачастую не могли достать дна. 

      Мы до хрипоты спорили с мудрецами и между собой, разжигая свою фантазию и темперамент. В мире мудрых мыслей, как оказалось, мира нет. На вечные вопросы есть множество сиюминутных ответов – это было для нас открытием. В поисках истины заблудилась не одна сотня мудрецов, однако мы чтили их за то, что они добровольно отправились в великий поход. Мы добросовестно штудировали учебник по научному коммунизму и с не меньшим азартом вглядывались в окружающую нас действительность. Было над чем задуматься, а в плодах раздумий всегда заводятся черви сомнений. Новые мысли по-новому наводят порядок в лабиринтах мозга. 

      На собраниях иногда приходилось аплодировать, чтобы окружающие не догадались, о чём ты думаешь. Кто не умеет думать, вынужден верить. Однако мы предпочитали думать, начиная понимать, что догма – это элемент стабильности. Позже мы увидели, что догматики плохо наступают, но хорошо держат оборону.

      Закончилась учёба в институте, и началась работа. Работа не волк, но что-то звериное в ней есть. В лице руководства часто хотелось видеть другое лицо. Денег не хватало, но, расставаясь с деньгами, мы всегда надеялись на новую встречу. Мы всерьёз впервые столкнулись с бюрократией и заметили: бюрократы гнездятся вокруг тех мест, где кто-то работает. 

      Специалистов готовят вузы, профессионалов – труд. И уже через месяц-другой мы начали получать удовольствие от того, чем занимались с утра до позднего вечера. С годами мы поняли, что постоянно счастливыми нас делает только труд. Труд – это воздух, которым дышит деятельный человек. Как и в институте, мне и на работе постоянно хотелось быть первым. Но мой друг, склонный к сарказму, сказал мне: «Не стремись быть первым: их часто бьют. Не будь последним: их бьют сильнее, чем первых. Не стой в середине – задавят». А сколько интереснейших людей встретилось на дороге жизни! Ведь даже если человек не интересен своим умом, он интересен своими глупостями. Я, например, заметил, что среди тех, кто сам себе создаёт проблемы, изрядное количество добровольцев. Чужая глупость – это ведь тоже пища для ума.

      Рука судьбы берёт за шиворот целые народы: к нам пожаловала «демократия». Правда, демократия болталась на нашем народе как костюм на вырост. Иначе как объяснить, что на всех уровнях власти в первую очередь избирают тех, кто смог больше украсть. Правда, не всем, кто залез в государственный карман, удалось вовремя выбраться обратно. А сколько промелькнуло перед глазами политических карликов; и каждый из них питал иллюзию, что он продолжает расти. Они изо всех сил рвались к власти с обещаниями сделать народ счастливым. Но мы-то знали, что, если мухи летят на мёд, это ещё не повод считать их пчёлами. Многие из них повторяли одно и то же. Так и хотелось воскликнуть: «Сколько единомышленников на одну мысль!» И глядя на этих выскочек, мы лишний раз убеждались, что власть начинается с вешалки, где оставляют ум, честь и совесть. Редкому политику удалось приобрести имя, всё ограничивалось фамилией. 

      Политическая ситуация в стране складывалась как кубик Рубика. Идеи носились в воздухе и выбирали себе жертвы. Был период, когда жизнь зашла в тупик и там ей понравилось. Но тупик – это всего лишь один из пунктов на пути следования. Выручил неприкосновенный запас терпения народа, ведь роль личности в Истории играют массы. И всё же и в большой политике не всё так плохо. Тот, кто видит мир в чёрном цвете, не замечает оттенков. На поворотах судьбы есть риск не справиться с управлением. Мы, хотя и частично, но справились.

      Чтобы каждый день был в душе солнечным, нужно иметь светлую душу. А душа светла, когда её освещает собственный огонь. К тому же жизнь слишком коротка, чтобы быть пессимистом. Время пройдёт, заметая за собой следы. И память снова будет возвращать меня в прошлое. Настоящая жизнь может быть и в прошедшем времени.

      И, безусловно, вспомнятся дни сегодняшние, когда пока ещё нет семидесяти. Когда по утрам относительно легко встаю с постели и, проделав привычные процедуры, отправляюсь на работу решать проблемы. 

      Вспомнятся потому, что после восьмидесяти проблемы начинаются уже с того момента, когда утром откроешь глаза. И будет тяжело, неимоверно тяжело. Будет больно до того самого мгновения, когда сердце последний раз шевельнётся в груди. И если сознание меня не покинет, я обязательно оглянусь на Прошлое, чтобы почувствовать, что жизнь была прекрасна. Прочитав эту фразу, пессимист наверняка усмехнётся и подумает: «Твёрдость в убеждениях ещё не гарантирует их прочности». Но пусть он вспомнит, как однажды Иван Бунин воскликнул: «Нет в мире смерти, нет гибели тому, что было, чем жил когда-то! Нет разлук и потерь, доколе жива моя душа, моя Любовь и Память!»

      Когда Юрий Иванович закончил читать, все присутствующие дружно поаплодировали. А Заботина воскликнула:

      – Юра, ты молодец!

      – Напиши рассказ о нашей сегодняшней встрече, – предложил Курганов. – Здесь же было столько всего: и ситуация, и мысли, и чувства…

      – Я подумаю, – пообещал писатель.

      Потом они ещё долго говорили о школе, о воспитании, о своих детях и внуках.

      В последние минуты застолья Коротков достал из портфеля миниатюрный магнитофон, включил песню «Школьные годы» и предложил одноклассникам подпевать, что они с удовольствием и сделали:

         – Школьные годы чудесные,

          С дружбою, с книгою, с песнею. 

          Как они быстро летят!

          Их не воротишь назад. 

          Разве они пролетят без следа?

          Нет, не забудет никто никогда

          Школьные годы.

      Окна в банкетном зале были открыты, и проходящие мимо горожане, услышав песню Евгения Долматовского и Дмитрия Кабалевского, вольно или невольно вспоминали свои школьные годы.

 

 

ГОЛОС ПРОШЕДШИХ ЛЕТ

 

      1

 

      Шёл тысяча девятьсот шестьдесят седьмой год. Этот год запомнился празднованием 50-летия Октябрьской революции, открытием в Волгограде монумента «Родина-мать». В этом же году в Ленинграде изготовили первую партию цветных телевизоров «Радуга», вышло Постановление Правительства о переходе с шестидневной на пятидневную рабочую неделю, впервые в нашей стране был опубликован роман Булгакова Мастер и Маргарита».

      Об этих и других значимых событиях старшеклассник Борис Воронцов хорошо знал, так как был склонен к познанию мира. И этот мир задавал ему всё больше и больше вопросов, на которые нужно было находить ответы. Именно в это время Борис столкнулся и с тем, что называется любовью.

      Воронцов влюбился в свою одноклассницу Галю Кузьмину. Сейчас они уже заканчивали девятый класс, быстро взрослели, а Кузьмина не испытывала к Борису сердечных чувств. Хотя по общему признанию, он был симпатичный парень, высокого роста, учился почти на «отлично», и второй год подряд его избирали комсоргом класса. 

      Тяга к знаниям усилилась у Бориса два года назад. На летних каникулах он перечитал все учебники пятого-седьмого классов по ботанике, географии, биологии и истории, так как убедился, что почти ничего не помнит из их содержания. Кроме того, он завёл тетрадь, в которую записывал незнакомые слова, значения которых не знал. И после этого рылся в словарях. А чтение художественной литературы стало одним из его любимых занятий.

      Воронцов периодически проявлял знаки внимания к Галине, но ответной реакции не последовало. Нельзя сказать, что это задевало самолюбие Воронцова – такого чувства он не испытывал. Просто его сердце жаждало взаимности, а Кузьмина отталкивала его. Девушки – уникальные создания: они способны притягивать парней, отталкивая.

      Как и многие школьники, попавшие в плен первого любовного, ещё только платонического, чувства, он начал писать стихи. И когда их накопилось несколько десятков, прочитал их старшему брату Алексею – студенту филологического факультета университета. И очень огорчился, когда тот сказал:

      – Очень слабые вирши. Всё в корзину, а вот это оставь. – И, взяв в руки тетрадь, сам прочитал вслух одно стихотворение:

 

      Четыре строчки за день стихов.

      Четыре ночи бессонных снов.

      Четыре капли, выпавших из глаз.

      Четыре сабли прокололи враз.

      Четыре чувства захватили власть.

      Четыре буйства не хотят пропасть.

      Четыре, четыре, четыре, четыре –

      Шестнадцать бросков к окну твоему.

      И, как удар по голове гирей,

      Четыре пощёчины.

       Мне.

      Одному.

 

      Затем Алексей ещё раз прочитал это стихотворение уже про себя и спросил:

      – Ты влюбился, дружок?

      – Да, – признался Николай. – Но она…

      – Не отвечает взаимностью. Это, брат, в жизни часто бывает. Любовь – это своего рода налог, который мы вынуждены платить за то, что у нас есть сердце… 

      Эти слова брата Воронцов запомнил на всю жизнь.

      Все мы закованы в кандалы обстоятельств. Вскоре Борису предстояло расставание со своей школьной любовью. И это его мучило больше всего.

      Семья Воронцова переезжала из посёлка городского типа Куйбышевской области в город Сочи. Дом на курорте был куплен недавно, мать и отец Бориса находились уже в Сочи.

      В начале июня Воронцов получил в школе табель об окончании девятого класса и на следующий день сел в электричку. Ему предстояло доехать до Куйбышева и оттуда самолётом вылететь в Сочи.

      Зайдя в вагон, Борис положил на верхнюю полку чемодан и стал внимательно смотреть в окно. Он мысленно прощался с местами, ставшими для него родными. Здесь прошло его детство, началась юность. Он смотрел на знакомые улицы, испытывая противоречивые чувства. Жалко покидать друзей детства, школьных товарищей и особенно дорогую его сердцу Галину Кузьмину. Неужели он никогда её больше не увидит? От этой мысли ему сделалось не по себе, и он стал ещё внимательнее всматриваться в окно.

      На краю посёлка стоял небольшой частный домик, в котором жила Кузьмина. И Борис хотел ещё раз посмотреть на этот домик. Электричка набирала скорость, дома мелькали.… И что это?! Воронцов неожиданно увидел Галину перед соседским домом, где был колодец. Из колодца она набирала воду. В душе Бориса что-то мгновенно оборвалось. Когда чувства взрывают сердце, взрывная волна доходит до разума. Борис вскочил, почувствовав, как будто кто-то толкает его к выходу из электрички. У него появилось только одно желание: выпрыгнуть из вагона, чтобы навсегда остаться там, рядом с ней… 

      Электричка вырвалась из объятий посёлка и уже неслась как угорелая по степи. Воронцов пришёл в себя – и сел на место. Так паршиво он себя давно не чувствовал…

      И только в самолёте Воронцов окончательно успокоился. «Не всё так плохо, – подумал он. – В Сочи я увижу много для себя нового, наверняка встречу немало интересных людей…»

 

      2

 

      В городе-курорте всё было по-другому: люди, архитектура, рынки, пляжи... Больше всего Бориса поразила природа. Море и горы, кипарисы и пальмы, горные речки, цветы магнолии – на это можно было смотреть часами.

      Однако более существенным было другое. В этом мире Воронцова многое не устраивало. Он где-то прочитал: чтобы изменить этот мир к лучшему, нужно изменить людей. А чтобы изменить людей, думал он, нужно изучать их: и мужчин, и женщин. И в Сочи он стремился к общению с новыми людьми. Ему нравилось посещать рынки, вокзалы и другие места скопления местных и приезжих; наблюдать за ними: о чём они говорят, что делают в той или иной ситуации.

      Каждый день Борис не только читал новые книги, но и посещал пляж. У него появились новые приятели. Он заметил, что психологически ему было трудно завязать знакомства с женщинами, которые старше него. Этот недостаток он решил исправить и начал знакомиться с этой категорией прекрасного пола, выбирая тех из них, кто ему понравился. Но чаще всего это ему не удавалось, и он предпринимал всё новые и новые попытки.

      В конце июня в жаркий полдень, покинув пляж, он возвращался домой.

      Обгоняя на крутой бетонной лестнице двух молодых женщин, Воронцов услышал:

      – Как тяжело подниматься, – пожаловалась брюнетка.

      – Ничего, потихоньку дойдём, – успокаивала её блондинка.

      – Кто бы подал руку? – сказала брюнетка, увидев Бориса, обгоняющего их.

      Поведение женщины подсказывает лучший способ знакомства с ней, и Воронцов воскликнул:

      – Я! – и подал руку незнакомке.

      Брюнетка протянула свою миниатюрную ручку и, улыбаясь, изрекла:

      – Спасибо. Меня зовут Светлана. А вас?

      – А меня Борис, – ответил Воронцов и ощутил в своих пальцах нежную кожу незнакомки.

      На следующий день они, как и договорились, встретились вдвоём на диком малолюдном пляже. Морская вода здесь была чище, чем на пляже городском.

      В ходе разговора Светлана сообщила, что приехала отдыхать из Красноярска и работает переводчиком в Интуристе.

      Потом они бултыхались в воде, как дети, смеялись, обдавали друг друга тёплой морского водой и, стоя на месте, опускались в воду с головой и затем пружиной выпрыгивали из неё.

      Когда Борис в очередной раз вынырнул из воды, то увидел: бюстгальтер у Светланы сполз вниз. Первый раз в жизни он смотрел на обнажённую женскую грудь. Испытав обжигающее чувство любопытства и испуга одновременно, он нырнул и уже, проплывая под водой, подумал: «Наверно, она, прыгая в воде, не почувствовала, что лифчик сполз вниз». Ещё проплыв несколько секунд, чтобы женщина успела привести себя в порядок, он вынырнул и увидел, что чепчик для близнецов был на месте. Они продолжили смеяться, ладонями обрызгивать друг друга и погружаться в воду. И вскоре Борис, высунув в очередной раз голову из воды, второй раз увидел обнажённую грудь. Он сразу же нырнул. «Это уже не случайность», – решил он и отплыл подальше.

      Любовь рождается там, где рождается восхищение. Однако восхищения эта женщина у Воронцова не вызывала.

      Это было их единственное свидание, которое закончилось взаимной неудовлетворённостью.

      За летние каникулы ещё две зрелые женщины пытались соблазнить его, но он уклонился. И правильно сделал: в бесстыдстве гибнет душа и рано стареет тело.

      Первого сентября Воронцов появился в новой для себя школе. Когда он зашёл в кабинет десятого класса, к нему приблизилась уверенная в себе красивая девушка и сказала:

      – Я Жанна Лепешинская, староста класса. Сидеть будешь здесь, – и показала пальцем на парту.

      – Хорошо, – машинально промолвил Борис.

      Он смотрел в голубые глаза Жанны и больше ничего не видел. Ничего! В этот миг она действительно была невероятной красоты, излучавшей совершенство женских форм.

      Это была любовь с первого взгляда. Такого в жизни Воронцова никогда не было, даже с Галей Кузьминой.

      Лепешинская, по мнению большинства учителей и учеников, считалась первой школьной красавицей. К тому же она всегда была красиво и модно одета, в ушах золотые серёжки, на пальце – дорогой перстень.

      Школа, в которую пришёл Воронцов, во многом отличалась от той, в которой он учился раньше. Многие старшеклассницы имели дорогую одежду, носили импортную обувь, на их пальцах и ушах поблёскивали золотые украшения. Почти у всех учеников были зонты от дождя, чего не было в предыдущей школе.

      Субботними вечерами многие одноклассники Бориса собирались и, выпив вина, шли на танцы. В предыдущей школе ничего подобного Воронцов не наблюдал. А когда он пришёл на первый школьный вечер, увидел, что только у него одного хлопчатобумажная белая рубашка. У всех остальных ребят белые рубашки были нейлоновые. Нейлон тогда только начинал входить в моду. 

      С первых же дней Воронцов начал получать сплошные «пятёрки» по всем предметам. Ещё год назад, кроме тетради для незнакомых слов, Борис выделил и тетрадку, в которую заносил наиболее понравившиеся ему крылатые слова. Была там и такая запись: «Капли знания точат глыбу невежества». Хозяин тетради не забывал эту мысль.

      В коллективе всегда есть место для лидера. И это место, как сразу понял Борис, занимала Жанна.

      Первое впечатление – это всего лишь оболочка восприятия. Чувство – материя хрупкая, оно может затвердеть только с помощью разума.

      В последующие дни Борис стал замечать в поведении Лепешинской то, что ему очень сильно не понравилось. Она бесцеремонно отдавала распоряжения всем без исключения одноклассникам – и те спешили выполнить её команды по подготовке к уроку, уборке класса или проведению каких-либо мероприятий. Временами ветер высокомерия сдувал у Жанны остатки ума.

      Она так часто выходила из себя, что протоптала тропу. Её голос был слышен каждый день, и в нём нередко звучали оскорбительные выпады в адрес школьников. Одноклассники видели несправедливость Лепешинской, но активно не протестовали. Чувство справедливости есть у всех, но многие с ним успешно борются.

      И у Воронцова началось меняться отношение к Жанне. А ещё через неделю он удивился: как он мог вообще влюбиться в эту куклу? У Бориса уже появились первые ростки неприязни к ней.

      Прошла ещё одна неделя. В воскресный сентябрьский день на диком пляже собралась примерно половина класса отметить день рождения Жанны Лепешинской.

      Присутствовала там и Валя Смирнова. Она была из бедной семьи и несколько лет мечтала приобрести надувной матрас. Прошедшим летом она подрабатывала в столовой и купила наконец-то эту вещь. Борис ртом надул этот новый матрас и передал хозяйке. Но Вале не удалось им воспользоваться.

      Временами волна самолюбия накрывала Лепешинскую с головой. Так случилось и сегодня: весь день она сидела или лежала на этом матрасе. А Вале пришлось сиротливо ютиться на камнях.

      В конце мероприятия Воронцов не выдержал и взорвался. Он подошёл к Лепешинской и в присутствии одноклассников решительно заявил:

      – Так с товарищами не поступают. Принесла бы свой матрас и валялась на нём…

      – Не лезь не в свои дела, – огрызнулась Жанна. – Только пришёл в наш класс – и уже пытаешься командовать. – И с нескрываемой злостью добавила. – Никогда не забывай: для нас ты всегда будешь чужаком.

      – А ты останешься в памяти одноклассников как глупое и наглое существо, достойное презрения и забвения, – отрубил Воронцов и отошёл в сторону.

      Таких слов никто из учеников никогда Лепешинской не говорил. И чтобы как-то отомстить, на следующий день Жанна во всеуслышание заявила:

      – Воронцов влюбился в Смирнову – вот и заступается за неё…

      Это ещё больше разозлило Бориса: Валя Смирнова была невзрачной девочкой маленького роста.

      Конфликт между Воронцовым и Лепешинской шёл по нарастающей – и стена неприязни росла между ними каждый день.

      Так и не помирившись, они и дожили до выпускного вечера.

 

      3

 

      Прошло пятьдесят три года. За это время Борис Петрович Воронцов успел окончить военное училище, академию, прослужить в армии почти сорок лет и затем поработать на гражданке. Во время отпусков со своей семьёй периодически приезжал к родителям в Сочи. Три раза случайно встречал Жанну Лепешинскую. Первый раз она отвернулась от него и сделала вид, что не заметила одноклассника. Ещё два раза они без энтузиазма поздоровались – и на этом неполноценное общение завершалось. Судя по выражению лица Жанны, эти встречи не вызывали у неё положительных эмоций. Юность не уходит, она остаётся в душе и периодически напоминает о себе.

      Воронцов служил под диктовку времени, хотя текст далеко не всегда был ему по душе. В отставку вышел в звании полковника. На постоянное жительство в Сочи вернулся пять лет назад, когда отец и мать покинули этот мир. Квартиру в Волгограде оставил уже взрослому сыну. Сейчас проживает с супругой в родительском доме.

      Супруга для Бориса Петровича была не просто женой, а главным счастьем в его жизни. Трудно приобрести счастье, ещё труднее сохранить его. Но Воронцову посчастливилось достичь и первого, и второго. Супружество – это двое в одной упряжке, но хомут нередко у одного. К счастью, в его семье такого не наблюдалось. Общение с другими людьми требует одарённости, для общения супругов нужен талант, ибо бытовые и иные проблемы не покидают семейные пары и душат своим постоянством. Более красивой (каждый молится на свою икону красоты) и порядочной женщины он в своей жизни не встречал.

      Жена Воронцова понимала, что семейный очаг – это не помещение, а тепло, которое царит в нём. Поэтому Борис Петрович и продолжал любить её.

      Трудно забыть то, что легко вспомнить. Вспоминая женщин, с которыми у него были близкие или не очень отношения, Воронцов пришёл к выводу, что в любви всегда есть что-то необыкновенное, но истинное чудо – это супружеская любовь.

      Не зря говорят, что, когда виски покрываются серебром, в голову приходят золотые мысли.

      И вот как-то неожиданно к Воронцову в январе этого года подкралось семидесятилетие, которое он собрался скромно отметить у себя дома в кругу своей супруги и двух приятелей с их жёнами. Ещё обещали прилететь из Волгограда сын и дочь, а также старый армейский товарищ.

      Получив от супруги список продуктов, Воронцов сел в свою Ладу-гранту и поехал в «Магнит» за покупками. Там он заполнил коляску многочисленными бутылками, мясными, молочными и прочими запасами. Подкатив коляску к кассе, он начал выкладывать на прилавок купленное. Перед ним расплачивалась пожилая женщина, одетая в изрядно поношенную куртку; на голове у неё был какой-то уж совсем неприлично старый платок. Борис мельком увидел только профиль этой женщины.

      – С вас триста семнадцать рублей, – сказала кассирша покупательнице. 

      – Ой, а у меня только триста рублей, – испуганно ответила, как показалось Воронцову, старушка.

      – Семнадцать рублей возьмёте с меня, – машинально предложил Воронцов кассирше, продолжая выкладывать на прилавок набранные продукты.

      – Спасибо, Боречка, – услышал Воронцов и, взглянув на лицо покупательницы, опешил. Это была Жанна Лепешинская.

      Борис Петрович так растерялся от неожиданного оборота событий, что не смог вымолвить ни слова.

      Когда сел в машину, подумал, что зря он не сказал Жанне хороших слов на склоне лет. Ведь горячие угли напоминают нам, что и в конце жизни можно дарить людям тепло.

 

 

ДВЕ ВСТРЕЧИ

 

      Мой крёстный отец – Рубцов Тимофей Дмитриевич – был призван в армию в тридцать девятом году. Уже шла к концу служба, он собирался возвращаться домой, а тут беда всенародная – началась Отечественная. Воевал Тимофей Дмитриевич не хуже других. И надо сказать, везло ему: ни убит не был, ни ранен ни разу. Как и у всякого фронтовика, была у него радость – весточки из дома. Но письма бывали разные. В сорок четвёртом году он узнал, что жена его умерла, а сын Пётр мобилизован на фронт. Позднее он получил от сына письмецо.

      В январе сорок пятого года, во время наступления 3 Белорусского фронта, кухня части, где служил крёстный, отстала, и он два дня не ел и трое суток толком не спал. А за четыре года войны так устал, похудел и изнемог, что хотел застрелиться. И надо же, тут ему улыбнулось солдатское счастье: неожиданно для себя он почуял запах солдатский кухни, подъехавшей в сумерках. Однако, оказалось, что это кухня другой воинской части. Но голод не давал покоя, и Тимофей Дмитриевич подошёл к повару и взмолился: «Сынок, я не из вашей части, не ел двое суток, накорми старика». Получив порцию каши, он с котелком подошёл к пушке, сел на станину и начал с жадностью есть. Увидев солдата-пехотинца, артиллерист-часовой подбежал, прикладом карабина ткнул Рубцова в спину и строгим тоном приказал покинуть охраняемый пост. Тимофей Дмитриевич, уходя, только и буркнул: «Сопляк…»

      Закончилась война. В конце сорок пятого крёстный возвратился в своё село и узнал, что сын Пётр находится в госпитале. Однако никто из родственников не ведал, какое ранение он получил. «От немцев увернулся, а вот от японцев досталось», – подумал тогда Рубцов. От сына приходили успокаивающие открытки, написанные корявым почерком, смысл которых был один: жив, мол, лечусь.

      После войны и я приехал из госпиталя и 9 мая сорок шестого года поспешил в гости к крёстному, чтобы отпраздновать день Победы. У него уже полна изба фронтовиков, родственников, соседей. И вот уже собираемся садиться за стол. Вдруг, как гром среди ясного неба, в хату входит сын Тимофея Дмитриевича, а правой руки-то у него нет как нет. Смотрим на него с изумлением. У каждого на душе и радость встречи, и – ком к горлу. Каждый хочет спросить у Петра всё-всё, но он стоит и смотрит на отца молча, и никто не смеет нарушить это молчание. Пёт как-то неуклюже обнял своей единственной рукой подошедшего отца, стряхнул выступившую на глазах слезу и также молча первым сел за праздничный стол. Молча сели и все остальные. Смотрим на крёстного, его сына, друг на друга – и только вытираем слёзы, да слушаем женские всхлипы. Пётр тяжело вздохнул и громко сказал: «Отец, начинай!» Дружно выпили за возвращение Петра, за Победу, за Сталина. Сидевшие за столом оживились. Петра стали забрасывать вопросами, на которые он не успевал отвечать. Вопросы чередовались воспоминаниями фронтовиков о своей окопной жизни, о пребывании в госпиталях. Рассказывая о себе, Тимофей Дмитриевич с горечью отметил: «Однажды в Пруссии я двое суток не ел, выпросил у чужого повара порцию каши, подошёл к близстоявшей пушке, сел на станину, чтобы съесть тёплую кашу, как вдруг подбежал сопляк-часовой и ширнул меня прикладом…»

      После этих слов отца, Петька неожиданно выскочил из-за стола, встал перед отцом на колени, заревел и сквозь слёзы крикнул: «Тятька! Неужели это был ты?!» Вот так они, не двигаясь, молча плакали. Мы глядели на эту сцену, и всем нам было не по себе. Что она сделала с каждым из нас, война окаянная.

       Потом Пётр встал на ноги, встряхнулся, смахнул ладонью своей единственной руки остатки слёз, застывших на глазах, и звонким юношеским голосом воскликнул: «Сегодня – день Победы! Выпьем!»

      В общем, счастливый он человек – мой крёстный: и сам осилил войну, и сын с фронта пришёл. Без руки, правда, но главное – живой вернулся.

 

 

ПРИСЯГА

 

      Захожу я как-то к своему соседу по лестничной площадке, старику-инвалиду, в прошлом судье, а затем адвокату, в жизни которого остались лишь две радости: телевизор и шахматы. Он смотрел теленовости, но, пригласив меня в комнату, сразу погасил экран, зная, что я прихожу к нему для шахматных баталий. Расставив фигуры, я взглянул на его измученное лицо и спросил, что интересного сообщили в новостях. Старик оживился, снял очки и, кивнув на телевизор, сказал:

      – Только что в новостях показали, как поступившие в военное училище принимают присягу. И я вспомнил, как это было у меня. Хочешь, расскажу?

      Поправляя фигуры, я машинально кивнул. Он зачем-то подальше отложил палочку, с помощью которой передвигался по квартире, и, довольный тем, что представился случай вспомнить свою молодость, начал рассказывать.

      – Было это первого мая сорок третьего года в Мелекесе, где стоял наш только что сформированный из новобранцев полк. День выдался солнечный, тёплый. Наш старшина – Степан Петрович Жидков – с самого утра хлопотал: в тот день мы должны были принимать военную присягу. Для нас, вчерашних школьников, старшина был и отцом, и старшим братом. Надо сказать, мужик он был справедливый, уже понюхавший пороху, – и мы его глубоко уважали. Правда, гонял он нас зверски, до изнеможения, но мы на него не обижались: понимали, что на фронте придётся туго. А на фронт очень многие из нас прямо-таки рвались, ещё не подозревая, что девяносто процентов из нас погибнет там или, в лучшем случае, вернётся с войны калеками.

      Старик тяжело вздохнул и продолжил:

      – Ну так вот. В тот день я был в наряде в полковой столовой. Повар поручил мне разделывать селёдку. Надо сказать, кормили нас неважно. А мы же – молодые парни, ещё активно растём, есть постоянно хочется. И вот я, после некоторых колебаний, засунул за пазуху одну рыбину, предварительно завернув её в какую-то бумагу. Предполагал хранить её как «НЗ». Вдруг слышу команду: «Выходи строиться!» Выскочил я из столовой с рыбиной за пазухой. Пока бежал, смекнул, что она же будет нарушать солдатскую подтянутость, и переложил эту рыбину в правый карман брюк (не хватило ума сунуть её в левый). Торчащий из кармана хвост я согнул, чтобы его не было видно. Стою в строю, придерживаю правой рукой изогнутый рыбий хвост.

      Дошла и до меня очередь принимать военную присягу. Я вышел из строя, взял правую руку под козырёк и торжественным голосом начинаю: «Я – гражданин Союза Советских Социалистических Республик…» Убеждённо чеканю: «… клянусь быть честным…». И вдруг, в этот самый момент рыба как пружина распрямилась и рыбий хвост выскочил из кармана. Все присутствующие так и ахнули...

      Как меня наказали, рассказывать не буду.

      В тот же день ко мне и прилипла кличка «Рыбий хвост».

      Потом был фронт, ранение, госпиталь. После войны окончил юридическую школу.

      И вот через пять лет после того злополучного дня меня после окончания юридической школы избрали народным судьёй в одном из районов Чкаловской области. На встрече трудящихся с новым судьёй, которая состоялась в районном Доме культуры, даю присягу судьи: «…Клянусь беречь социалистическую собственность...»

      И надо же такому случиться! Буквально за несколько дней до этого на пост первого секретаря райкома партии прибыл тот самый Степан Петрович Жидков. И вот в тишине зала звучит моя присяга, а в президиуме сидит мой первый старшина и еле слышно произносит: «Рыбий хвост, рыбий хвост...»

      Закончилась официальная часть, захожу перед концертом в буфет, а народные заседатели облепили меня и спрашивают: «Чего это первый секретарь райкома партии ворчал?..».

      Ну что им было ответить! Не рассказывать же всё, как было. Так они и не узнали, как принимал военную присягу их районный судья.

      Старик умолк, видимо, мысленно представляя себя молодым, жизнерадостным судьей, стоящим в торжественной обстановке на сцене районного Дома культуры.

 

 

СОЙТИ С ТРОПЫ

 

      Тот, кто увлекался туризмом, конечно же, исходил немало троп. Были они разные: нахоженные и заброшенные, маркированные и охотничьи, таежные и горные, степные и водные. Были тропы, превращающиеся по мере приближения к жилью в проселочную дорогу. И были звериные тропы, петляющие среди бурелома и внезапно исчезающие или рассыпающиеся на еле заметные тропки.

      Но какими бы ни были туристские тропы, есть у них одна общая черта – по ним кто-то уже проходил до вас. И само понятие нехоженые тропы, если вдуматься, звучит довольно странно.

      Мы идем по чьим-то следам. А так хочется порой стать первопроходцем. Но как же можно стать им, если идёшь по проложенной кем-то тропе? Нет, есть только один способ – сойти с тропы.

      Помню знойный июльский поход по берегу одной излюбленной туристами реки. Мы шли по довольно набитой тропе, у нас были карты и кроки. Если не считать двух проплывших мимо групп байдарочников, за неделю мы не встретили ни одного человека. Однако то и дело попадались признаки того, что мы здесь далеко не первые. Это и следы кострищ, и срубленные кое-где деревья и остатки рыболовных снастей, которые можно было найти на берегу.

      Однажды я сидел на берегу реки и ждал, когда проснутся товарищи. Над рекой ползли клочья тумана. Ветер гнал их туда, где за частоколом деревьев уже начинало светлеть небо.

      Вдруг на другом берегу я заметил лисицу. Она подошла к реке и застыла, рассматривая что-то в воде. Затем осторожно потрогала ее лапкой, стряхнула капли и стала пить.

      Я пошевелился, и лисица подняла голову. Наши глаза встретились. С минуту мы смотрели друг на друга. Потом лисица медленно опустила голову и вновь стала лакать воду.

      Сзади раздались голоса. Мои друзья проснулись и по своему обыкновению затянули хором «Как прекрасен этот мир! Посмотри…»

      Лиса неторопливо отошла от воды и потрусила вдоль кустарника. Через мгновение я потерял её из виду.

      Завтрак по традиции был совмещён с планёркой. Мы собирались устроить днёвку. Костя как обычно планировал, что можно будет приготовить на обед. Виктор собирался посвятить время рыбной ловле. Меня же особо не привлекало ни то, ни другое. Я решил исследовать местность за рекой. 

      – Одному идти нельзя, – тут же встрепенулся Костя. – Мало ли что может случиться. Ищи тебя потом.

      – Хорошо, возьму тебя с собой, – согласился я. – Тем более что кулинарные планы ты можешь строить и по дороге.

      – А чего их строить, – заметил Виктор, ложкой выуживая осу из кружки с киселем. – И так всё ясно. Вечером – тройная уха и жареная рыба. Вы по дороге смородины наберите, если попадется. А то малина надоела уже.

      Костя проверил рации, положил одну в походную сумку, проверил часы и напомнил:

      – Связь каждый чётный час.

      Виктор кивнул.

      Мы перешли реку и стали искать проход в кустах. Прохода не было. Но ведь лиса как-то прошла. Значит, проход должен быть, пусть и небольшой.

      Наконец нашли место, где между кустами, и вправду, был небольшой просвет. Во всяком случае, несколько метров можно было протискиваться между ними. Что мы и сделали. А дальше в ход пошли ножи и карманные пилы. Тучи потревоженных насекомых окружили нас звенящим облаком, но, худо-бедно, мы всё-таки продвигались вперед.

      Пару раз мы попадали в заполненные водой низины, но, в конце концов, с кустами было покончено. Мы вздохнули с облегчением, когда оказались в лесу. Здесь нужно было остерегаться лишь гигантских пауков, растянувших свои сети между деревьями, сухих сучьев, грозящих распороть одежду или поранить тело, да поваленных стволов, покрытых мхом и грибами.

      Мы засекли время и решили идти час. Если за это время не найдем ничего интересного, то возвращаемся обратно. Чтобы не заблудиться, мы то и дело рубили сухие ветки, отмечая тропу. Минут пятнадцать мы шли в приличном темпе, стараясь выдерживать намеченное направление. А потом упёрлись в бурелом. Овраг, о глубине которого трудно было что-то сказать. Он был весь завален сломанными деревьями, которые напоминали ворох спичек, высыпанных из коробка. Единственное отличие, что у спичек не было торчащих во все стороны ветвей.

      Идти дальше было бы безумием. И мы уже решили было двинуться назад, как я заметил просвет на противоположной стороне. Когда в густом лесу показывается просвет между деревьями, это очень часто сулит смену обстановки. Или поле, по которому приятно пройти после лесной чащи, или река. Впрочем, это может оказаться и болотом. Но, по крайней мере, в сердце оживает надежда на встречу с чем-то волнующим. И мы решили попробовать обойти овраг. Свернули в сторону, и пошли вдоль бурелома.

      На душе стало легче, когда послышался звук, который мы узнали сразу и который сразу же придал нам сил. Мы вышли на небольшую полянку, за которой журчал ручей. Он представлял собой цепочку водопадиков, спрятавшихся в промытом каньоне.

      – Нарекаю тебя Водопадным, – торжественно провозгласил я.

      Мы напились и набрали воды во флягу.

      – Интересно, откуда он течёт, – подумал я вслух.

      – Родник где-нибудь.

      – А может, озеро. Схожу, пожалуй, на разведку.

      – Давай. А я с лагерем свяжусь, – сказал Костя, доставая рацию и смотря на часы.

      Я перебрался через ручей и пошел вдоль бурелома. Внезапно боковым зрением уловил какое-то движение в кустах справа и, повернув голову, увидел бегущую лисицу. Она пронеслась вдоль оврага, словно указывая мне путь. Я пошел следом. И вдруг оказался у относительно чистого места. По крайней мере, были видны и дно оврага, и его противоположный склон. Конечно, так же громоздились стволы поваленных деревьев, но по сравнению с тем, что встречалось ранее, это был просто проспект.

      Я вернулся к ручью и сообщил Косте, что проход найден. Он не выразил особой радости, но, всё же, согласился продолжить путь.

      Переправа через овраг оказалась куда сложнее, чем я думал. Приходилось просчитывать каждый шаг, каждое движение руки. Многие стволы были покрыты скользким мхом, а некоторые сгнили до такой степени, что рассыпались под ногами.

      – И оно того стоит? – спросил Костя, переводя дух. 

      Я ничего не ответил. Было одно желание – упасть на траву и замереть в блаженном бездействии. Но до ближайшей травы было еще метров тридцать. И эти тридцать метров мы преодолевали более часа.

      Наконец всё позади. Мы из последних сил выбрались из оврага. И, забыв про усталость, застыли на месте.

      – Да оно того стоило – вымолвил Костя.

      Перед нами лежала большая цветущая поляна, окаймлённая стеной сосен. И как два синих глаза – две водных глади, соединённые слегка изогнутой протокой.

      Мы подошли к озеру, и вода вскипела от метнувшихся во все стороны рыбьих стай. Зато утки не обратили на нас никакого внимания. Они словно не понимали, что человека следует опасаться.

      Мы обошли озеро вокруг. Наткнулись на ложбинку, усеянную крупными ягодами ежевики. Встретили цепочку кустов смородины. Спугнули несколько куропаток.

      Левый берег меньшей озерной чаши был усеян бурлящими родниками. Мы пробовали воду из каждого, и всё никак не могли решить, какая вода лучше.

      Обратная дорога была заполнена разговорами о том, что завтра нужно непременно сюда вернуться, уже всем вместе, и провести на этом озере хотя бы несколько дней.

      – Веревки есть. Наведём переправу через овраг. А сквозь кусты проход прорубим. Ничего страшного, – строил планы Костя.

      Так мы и сделали. Пять дней, проведённых нами на озере, остались самым ярким впечатлением этого похода. Мы назвали озеро Затаённым и договорились, что сохраним тайну его местонахождения.

      Через год мы вновь побывали в тех же местах. И увидели тропу к нашему Затаённому озеру. Мы дошли по ней до Водопадного ручья. Здесь видны были следы стоянки. Дальше туристы не сунулись.

      С тех пор, в каких бы походах мы ни были, мы всегда несём с собой ощущение того, что знаем главное, ради чего стоит идти в поход. Ради того, чтобы иметь возможность сойти с тропы.

 

 

РАСЧЁСКА

 

      Всё началось с того, что Трофим Быстров забыл дома расчёску. Во всяком случае, я так думаю, потому что давно уже убедился, что ничего просто так в этом мире не бывает. Потому и верю в приметы. Не во все конечно, а в те, которые уже проверены во многих походах. Стоило, например, планируя сплав по спокойной воде, отказаться от спасжилетов, как оверкиль был обеспечен. Или тащишь с собой мешок консервов, наслушавшись разговоров о костлявой руке голода. И попадаешь в места, где рыба сама выскакивает из воды, а грибы, ягоды и орехи бросаются под ноги при каждом шаге в сторону от тропы.

      Короче, многие приметы сбываются. Только, наверное, у каждого они свои. Так вот, Трофим забыл свою расчёску. Выяснилось это уже на реке, после первой ночёвки.

      Мы только что проснулись. Поставили кипятить котелок с водой для чая.  Трофим укрепил на стволе ели карманное зеркальце и объявил нам, что намерен бриться каждый день.

      – Нужно поддерживать форму, – сказал он, глядя на наши недоверчивые лица. – А то некоторые на природе распускаются, перестают за собой следить. Даже руки с мылом не моют. Это не наш принцип.

      – Ну-ну, – усмехнулся я, – посмотрим, надолго ли тебя хватит.

      Трофим ничего не ответил, продолжая своё действо. Потом долго изучал в зеркале результат своих манипуляций. Оставшись довольным увиденным, он сполоснул бритву с помазком и положил их просохнуть.

      Тут обнаружилось, что он забыл расчёску.

      – Это была твоя ошибка, – нахмурился Адмирал.

      Трофим отмахнулся:

      – Да ладно. Это не самое важное. Обойдусь.

      После завтрака мы отплыли. Погода была хорошая, ветерок отгонял комаров, и мы просто отдыхали, скользя вдоль заросших елью берегов. Впереди шёл Адмирал с Главным Рыбаком, а за ними – мы с Трофимом.

      Адмирал курил сигару, Главный Рыбак пробовал бросать блесну, Трофим потягивал пиво из банки, а я фотографировал всё подряд.

      Однако беззаботный сплав продолжался недолго. За поворотом началась затяжная шивера. Пришлось то и дело увёртываться от торчащих из воды камней. Управлять тяжело нагруженными лодками было достаточно трудно. Поэтому мы даже обрадовались, когда вдруг небо затянуло тучами, и хлынул дождь. Появился законный повод устроить стоянку.

      Мы быстро пристали на первом же попавшемся месте, растянули полиэтилен и затащили под него вещи. Перевернули лодки, сами устроились рядом с вещами и стали рассуждать, стоит ли ставить палатки. Пока мы спорили, долго ли продлится дождь, он как-то внезапно закончился. А июльское солнце за полчаса не оставило никаких следов пролетевшего ненастья.

      Поскольку место нашей вынужденной остановки особыми достоинствами не отличалось, было единогласно решено продолжить сплав.

      До вечера миновали шиверу, и Адмирал нашёл неплохую стоянку. Ровная каменная терраса. Полно дров. Рядом сосновый бор. Ниже по течению уже виден порог. Его нам предстоит пройти завтра. Но это завтра. А пока о нём можно не думать. Даже Адмирал не кинулся, как обычно, исследовать препятствие, а вместе с Главным Рыбаком стал настраивать снасти на хариуса.

      Мы с Трофимом быстро поставили палатки. Пока Быстров разбирал вещи, я успел набрать ведёрко грибов. Так что на ужин у нас был грибной суп и нежнейший жареный хариус.

      Как всегда, был тост за отсутствующих друзей. И, как всегда, были планы на завтра. Исполненные оптимизма, мы упаковали остатки продуктов в мешок и подвесили на дерево подальше от палаток. Проверили положение Полярной звезды, залезли в палатки и быстро заснули.

      Утро выдалось великолепным. Особо подняло настроение то, что ко времени нашего подъёма Главный Рыбак успел не только наловить рыбы, но и уже заканчивал её жарить.

      Холодная вода мгновенно согнала остатки сна. Мы растянули плащ-палатку и быстро сервировали походный стол.

      – Кто-то грозил бриться каждое утро, – задумчиво произнес Главный Рыбак, вгрызаясь в очередного хариуса.

      Я хмыкнул, а Трофим огорченно сказал:

      – Бритву не нашёл. Видать, оставил на прошлой стоянке.

      – Я почему-то не удивляюсь, – заметил Адмирал, допивая свой кофе. – Ну ладно, я схожу на разведку. А вы собирайтесь потихоньку.

      Мы сложили вещи, загрузили в лодки и стали изучать карту маршрута, прикидывая, где лучше устроить днёвку. Быстров был здесь впервые, а мы трое уже сплавлялись в позапрошлом году. Но всё равно, интересно было вспоминать знакомые места и гадать, сильно ли они изменились.

      Вернулся мрачный Адмирал. Он молча сел на камень, задымил сигаретой и только тогда сказал:

      – Докладываю. Воды меньше, чем в прошлый раз. Вещи придётся обносить. А может, и лодки. Пока не знаю. Будем решать вместе.

      – Что, так плохо? – спросил я.

      Адмирал пожал плечами:

      – Да нет, не особо. Но нужно всем посмотреть и хорошо всё спланировать.

      – Ну так идём, – нетерпеливо поднялся Трофим.

      – Без меня,– махнул рукой Главный Рыбак. – Мне всё равно. Как решите, так и будет.

      Он остался с лодками, а мы втроём зашагали вниз по течению.

      Метрах в ста от стоянки был маленький островок, а сразу после него река резко сужалась, попадая в мрачный каньон, начинающийся небольшим косым сливом. Метров через тридцать река огибала большой валун, образуя ещё два слива. Затем друг за другом ещё три, последний где-то около метра. Потом конец каньона и удобная чалка по правому берегу.

      В принципе, всё было ясно. Сомнения вызывала лишь вторая ступень. Адмирал склонялся к правому обходу, но решили ещё раз взглянуть на это место с правого берега, когда будем переносить вещи. К сожалению, другого варианта мы не нашли.

      Молча вернулись к месту ночевки.

      – Два прижима, две бочки, – ответил Адмирал на вопросительный взгляд Главного Рыбака.

      Мы выгрузились на правый берег перед островком. Вещи, которыми не хотели рисковать, упаковали в рюкзаки. Остальные засунули в гермы и закрепили верёвками в лодках так, чтобы они как можно меньше мешались.

      За час перетащили рюкзаки за каньон. По дороге осмотрели вторую ступень порога, наметили места для страховки. Кажется, Адмирал не ошибся: правый слив предпочтительнее. Во всяком случае, мне тоже так показалось.

      Я остался страховать, а остальные вернулись к лодкам.

      Через некоторое время показалась адмиральская лодка. Она мелькнула на фоне неба и тут же скрылась в белой пене. Затем несколько секунд я видел, как две небольшие фигурки яростно машут вёслами. Лодка исчезла, вновь мелькнула, и вот уже я вижу навалившегося на нос Главного Рыбака, отчаянно выгребающего из бочки. Всё. Можно вздохнуть спокойно.

      Я помог высадиться и вытащить лодку на берег. Мы отвязали гермы и перевернули лодку, выливая воду. Ребята остались сушиться, а я вернулся к Трофиму.

      Всё, что было дальше, происходило куда быстрее, чем можно описать. 

      Вход в каньон. Стремительно приближающаяся скала. Попытка уйти от прижима. Чудом не потерянное весло. Летящий на нас валун. Уход вправо. Падение. Налетающие валы. Отчаянные усилия выровнять лодку по течению. Затем два уже неконтролируемых прыжка. И вот последняя ступень. Как в замедленной съёмке я вижу поднимающийся вверх нос лодки. «Выгребай!», – кричу я Быстрову и падаю вперёд, стараясь погрузить весло как можно глубже в пузырящуюся белую пену. И очень медленно, неохотно река выпускает нас на спокойную воду.

      Мы сидим по колено в воде и счастливо улыбаемся.

      – Ну вот и всё. Самое трудное позади, – весело заключил Адмирал, подтягивая нас к берегу.

      Обсохнув и согласившись, что на сегодня приключений довольно, решили идти до первой же подходящей стоянки, а там уже спокойно разобрать вещи и устроиться на ночлег.

      Что мы и сделали. Место было не хуже вчерашнего. Кроме того, здесь был впадающий в реку ручей, что с точки зрения Главного Рыбака давало неплохие перспективы на рыбалку. Адмиралу же больше всего понравилось то, что стоянка была уже обжита, и на ней имелись две лавочки, очаг и стол. Он тут же удобно устроился на лавочке и задымил сигарой.

      А вечером был торжественный ужин и бутылка шампанского, извлечённая откуда-то Адмиралом.

      Наутро, позавтракав остатками вчерашнего обильного ужина, мы продолжили сплав. По плану нам оставалось, особо не напрягаясь, сплавляться ещё шесть дней. Особых препятствий дальше не предвиделось, и мы думали всерьёз заняться рыбной ловлей и сбором ягод.

      У меня на весле обнаружилась трещина. Очевидно, я всё же повредил весло, уходя вчера от прижима. Поэтому мы двигались не спеша, отстав от адмиральской лодки.

      Часа через два показался большой лесистый остров. Он делил реку на две протоки. Правая – мелкая и усеянная камнями. Левая – чище, и там основная струя. Во всяком случае, так было два года назад.

      Адмирал свернул налево. Мы последовали за ним. Протока сильно изгибалась, и скоро мы потеряли головную лодку из виду.

      Течение усиливалось. Берег всё быстрее убегал назад.

      – Адмирал! – удивлённо сказал Быстров, показывая на правый берег.

      Я повернул голову и, действительно, увидел Адмирала. Он бежал по берегу нам навстречу, что-то кричал и махал рукой.

      Скоро мы поравнялись, и я услышал:

      – Расчёска!

      И тут мы сами увидели её за поворотом. Огромная ель, полностью перегородившая протоку, висела над водой, оставляя внизу совсем небольшой просвет. Наверное, можно было бы кое-где проскочить, если бы не толстые сухие сучья, торчащие во все стороны.

      Мы бросились грести к берегу. Моё весло потеряло большую часть лопасти. Я продолжал грести остатком. Куда там. Преграда быстро приближалась. Мы пронеслись мимо Главного Рыбака, который бросил нам «морковку». Трофим почти успел схватить её.

      Но только почти. Течение неотвратимо тащило лодку прямо на ель.

      Хорошо, что документы и другие ценные предметы мы привыкли держать на сплаве всегда под рукой. Каждый схватил, что мог, и мы прыгнули в воду.

      Вынырнули мы уже за елью. Нас пронесло ещё немного, и мы выбрались на берег острова. К нам уже бежали Адмирал и Главный Рыбак.

      За островом снова начиналось мелководье, и часть вещей нам удалось отыскать среди каменных ванн. Болтающиеся на сучьях останки лодки тоже сумели снять и вытащить на берег. Впрочем, надежды было мало, и осмотр это подтвердил.

      – Ремонту не подлежит, – вынес вердикт Главный Рыбак.

      И добавил утешающее:

      – Но можно гермы сделать.

      Когда оценили размер понесённых потерь, Адмирал подвёл итог:

      – Собственно, могло быть гораздо хуже. Сами виноваты. Расслабились после порога. Забыли законы Мэрфи. Вот и результат. Теперь вопрос: что будем делать? Понятно, что с маршрута придётся сойти. В сущности, у нас два варианта. Первый: сто двадцать километров по реке до Глухарёвки. Один – на лодке с вещами, остальные – по берегу. Второй: около полусотни километров по тайге до Агафоново. Свои плюсы и минусы есть и там, и там.

      – Что мы, пешники? – пробурчал Быстров. – По тайге, с грузом? Я за реку.

      Главный Рыбак кивнул:

      – Я тоже. Здесь рыбы больше.

      Адмирал вопросительно посмотрел на меня.

      А у меня в голове уже вертелась авантюрная мысль. Я сказал:

      – Когда мне предлагают выбор из двух вариантов и говорят, что другого пути нет, я всегда ищу третий. По тайге с полной выкладкой, да ещё, не зная дороги? Как бы эти пятьдесят километров в пятьсот не превратились. У второго варианта один плюс: идти налегке. Но вспомните берег: разве везде можно пройти? Придётся лезть по скалам, искать обходы. Муторное занятие. Да и в срок не уложимся.

      – Так что ты предлагаешь? – терпеливо поинтересовался Адмирал.

      – Сплав по реке. Но всем сразу.

      – Как? – усмехнулся Главный Рыбак.

      – Плот.

      Адмирал хлопнул себя по лбу:

      – Чёрт! А ведь это мысль! Как мне сразу в голову не пришло? 

      К вечеру следующего дня плот был готов. Благо сухих брёвен по берегам было достаточно. Пригодились и остатки резиновой лодки: мы нарезали из них жгутов для гибкой стяжки.

      Погрузили все вещи в оставшуюся лодку, Главный Рыбак уселся сверху и отошёл от берега. А мы, втроём орудуя шестами, осторожно двинулись за ним. Сначала мы чувствовали некоторую неуверенность, но уже через несколько минут осмелели, затем обнаглели и бесстрашно вышли на струю.

      Плот держался довольно уверенно, и мы всё больше укреплялись в мысли, что вполне смогли бы работать в области судостроения.

      Через два дня плот рассыпался, врезавшись в скрытый пеной валун при прохождении простейшего порожка километрах в четырёх от Глухарёвки.

      Всё-таки, часть пути нам пришлось проделать пешком. А потом два дня мы ждали попутного транспорта до железнодорожной станции.

      Но зато в сельском магазине Адмирал купил и торжественно подарил Трофиму расчёску на память.

 

 

СУХАРИ

 

      1

 

      Жизнь устроена так, что у каждого молодого поколения есть свой враг. Поколению, к которому принадлежал Василий Черкашин, противник достался сильный, одно время даже казавшийся неодолимым. И звали этого врага немецкий фашизм. На фронт Василий попал не в трагическом сорок первом, а в октябре сорок второго, когда и немцы уже начали выдыхаться, и наши солдаты многому научились, да и генералы тоже.

      Прошёл месяц, как Черкашин надел шинель, но ему казалось, что минуло уже минимум полгода. Впрочем, когда идёт война, восприятие времени иное. Пехотный батальон, в котором служил Василий, приближался к фронту, до него осталось рукой подать. Где-то там, за горизонтом, рвутся бомбы и снаряды, и ветер приносит только отголоски этих разрывов.

      Вчера утром их батальон тормознули, и все они чего-то ждут. Никто не знает, чего. Дали команду сдвинуться на обочину и стоять. Вот они и стоят. А мимо идут солдаты, идут и идут на передовую, где каждый день тысячами убивают и калечат. О чём думает каждый из этих солдат? Спросить бы их… А кто спросит? Не до расспросов сейчас.

      Черкашин, как и другие ребята из его взвода, спасаясь от холода у костра, томился в ожидании. Сухари, которые каждому из них выдали как суточный сухой паёк, уже давно перекочевали в их молодые желудки, и от этих сухарей остались одни воспоминания. Как часто бывает, в такие минуты разговор заходит о еде. Взялись гуртом вспоминать, какие блюда готовили дома, каков вкус этих блюд. Армянин Ашот нахваливал хаш, который варила его мать, при этом он причмокивал, закрыв глаза. Казах Самет спорил с ним и доказывал, что лучше бешбармака ничего нет. Вспоминали и русские щи, и хашламу, и пельмени, и шашлык, и много ещё чего. А москвич Берг рассказал, как он до войны бывал с отцом в ресторанах, и называл блюда, о которых никто даже не слышал.

      Когда мимо проходили грузовики, крытые брезентом, всем было ясно, что или боеприпасы, или продукты. Об этом стали говорить всё громче, но пока была махорка, крамольных мыслей вслух никто не высказывал. Когда же последнюю козью ножку по очереди докурили, стало совсем паршиво.

      Махорка и кипяток ещё как-то отвлекали от голода, но когда стемнело и остался один кипяток, раздался нерешительный голос Берга:

      – Можно было бы разведать, что там везут в машинах, но нельзя. Мы же комсомольцы. Я правильно говорю, Черкашин? Ты же у нас комсорг.

      Черкашин поёжился то ли от холода, то ли от провокационного вопроса и ничего не ответил.

      – Разведать-то можно, – продолжил тему Ашот, – только после этого и в штрафбат загреметь можно.

      – Быстрее бы на фронт. Там-то, говорят, кормят нормально…

      В разговор о том, какие именно продукты везут в грузовиках на фронт, втянулись уже почти все. Не участвовали в этом разговоре только Черкашин и молчун сибиряк Чуев. Василий как комсорг не имел права подрывать дух комсомольцев подобной болтовнёй. И он отмалчивался. Хотя в душе он соглашался с намерением своих завтрашних боевых товарищей добыть чего-нибудь съестного. Только бы хлебных продуктов и махорки! На большее они не претендуют. Когда стемнело, Берг в шутку предложил провести комсомольское собрание на тему «Роль комсорга в обеспечении личного состава сухим пайком». Василий молча встал и отошёл от костра.

      – Наш комсорг так наелся, что пошёл по большому, – пошутил Берг, и взрыв хохота заглушил его следующую фразу.

      Черкашин не случайно удалился от сослуживцев. Он услышал, как вдалеке раздался шум мотора. Машина шла в сторону фронта.

      В голове комсорга молниеносно созрел план. В двухстах метрах от него поворот дороги, а значит, водитель снизит скорость. Там же, на повороте, ложбинка, в которой можно спрятаться, иначе свет фар машины зацепит его фигуру; тогда и шофёр и тот, кто сопровождает груз, будут настороже.

      Черкашин быстро добежал до ложбинки, снял шинель, кинул её на землю, лёг сам и, расстегнув четыре пуговицы на гимнастёрке, превратился в охотника, который хочет убить голод.

      «Что я делаю? – вдруг мелькнуло у него в голове. – Ведь если узнают… Но ведь там же голодные ребята. Эх, была не была!»

      Когда полуторка поравнялась с Василием и начала притормаживать, он метнулся к машине, в мгновение ока зацепился за задний борт, подтянулся, нащупал ногой какую-то опору и сунул правую руку под брезент. Рука легла на картонный ящик и нащупала сухари. Почти машинально рука схватила добычу и отправила её за пазуху. Несколько таких вороватых движений – и Черкашин спрыгнул на дорогу. Бегом он вернулся к шинели, быстро надел её, распихал добычу по карманам и, скрывая возбуждение, вернулся к костру.

      – Черкашин! Ещё один ужин проехал мимо… – не унимался Берг и кивнул на дорогу.

      – Ну хватит тебе приставать к комсоргу, – прервал москвича Чуев. – Смотри, а то доболтаешься.

      – Я так понимаю, что пора доставать «НЗ», – объявил Василий и начал раздавать сухари товарищам.

      Все восхищённо загалдели, а Берг кинулся обнимать Черкашина, приговаривая:

      – Ну, ты молодчина, настоящий комсорг. Всю жизнь помнить буду…

      Когда ели сухари, все понимали, как они попали в карманы к Черкашину, но вслух никто не проронил ни слова. Костёр, кипяток, да ещё и сухари – уже можно было жить. После нечаемой трапезы Чуев махнул рукой и к изумлению всех выпалил:

      – Раз пошла такая пьянка!..

      При этом он достал три щепотки махорки: всё, что у него оставалось на чёрный день.

      Вкус тех сухарей Черкашин запомнит на всю оставшуюся жизнь.

      А впереди у него были два окопных года, награждение орденом Славы и двумя медалями «За отвагу», а также тяжёлое ранение, последствия которого он ощущал и через много лет. В общем, те украденные сухари он отработал сполна. Черкашин вернулся с фронта и пошёл дальше по дороге жизни. Звёзд с неба не хватал, работал токарем в вагонном депо и так дожил до пенсии. 

 

      2

 

      Минуло много лет. Очень много. Ушли годы – и ни слуху, ни духу… Василий Степанович Черкашин только что перешагнул семидесятилетний рубеж. Пришли другие времена, когда борцы с привилегиями перешли на сторону противника, когда в гонке за богатством победителей уже не судили, когда торжество лжи широко освещалось через средства массовой информации, когда опьянение свободой пока ещё не вызвало похмелье заднего ума, когда из двух зол стали выбирать тайным голосованием. А выборы в Государственную Думу? Они показали, что только очень богатые люди могут позволить себе думать о родине. Ветер перемен поднял пыль, за которой Черкашину трудно было рассмотреть происходящее. Вокруг него бурлила совершенно иная, чуждая для него жизнь. То, ради чего он проливал свою кровь, за что в меру своих сил боролся всю жизнь, новая власть, не задумываясь, перечеркнула.

      Получалось, что свою жизнь он прожил зря. Черкашин также, как и миллионы других его соотечественников, растерялся в этой новой жизни. Он не понимал и не хотел понимать, как всего за три-четыре года одни россияне умудрились заработать миллионы долларов, а несколько человек – миллиарды. Сам Черкашин относился к тем, кого судьба бросала в потребительскую корзину, а попала в мусорную. Настало время, когда будущее уже не сулило никаких надежд. Видимо, поэтому он достал бумажный портрет Иосифа Сталина, который бережно хранил много лет, и повесил его у себя дома на стену.

      Однако и в сегодняшней жизни у Василия Степановича иногда случалось и что-то хорошее. Поздней осенью, когда пожаловали первые морозы, ему неожиданно дали путёвку в санаторий. Подавляющее большинство отдыхающих сочинского санатория «Волна», куда прибыл Черкашин, составляли так называемые «социальники», то есть те, кому государство выделило бесплатную путёвку и оплатило дорогу до здравницы и обратно домой. В основном это были пожилые люди. 

      Стояла уже середина ноября, но солнце не до конца растеряло свой задор. С деревьев тихо и безропотно осыпались листья. Василий Степанович сидел на лавочке на центральной аллее санатория и смотрел на листок, который только что упал к его ногам.

      «Ещё немного лет, – подумал он, – и он так же, как этот листок, упадёт замертво и исчезнет с лица земли». Мимо него в направлении столовой прошли отдыхающие. Хотя обед в столовой санатория уже начался, Черкашин туда не спешил. Он зашёл в столовую специально позже всех, кушал медленно, чтобы уйти последним. Это он делал для того, чтобы как можно меньше людей видели, как он собирает со столов оставшиеся кусочки хлеба. После этого он сразу же направился в свою палату и бережно разложил принесённый хлеб на тёплую батарею.

      И так происходило изо дня в день.

      За два дня до отъезда Черкашина из санатория погода закапризничала: резко похолодало, и пошёл нудный мелкий дождь. Директор санатория сидел у себя в кабинете в плохом настроении, но не по причине паршивой погоды. Он раздумывал, как дополнительно выкупить акции санатория, чтобы контрольный пакет оказался у него в руках. А как известно, пока цель не достигнута, она господствует над нами.

      Его финансовые размышления прервал стук в дверь. Вошла заведующая корпусом и, не успев отдышаться, негодующим тоном стала докладывать:

      – Николай Алексеевич, у нас ЧП. Только что горничная сообщила, что при уборке сто четырнадцатой палаты она обнаружила рюкзак с сухарями. Как выяснилось, рюкзак принадлежит отдыхающему Черкашину…

      – Ну-у – это разве ЧП, – равнодушно протянул руководитель здравницы. Потом он встал из-за стола, подошёл к окну, на мгновение задумался.

      – Наверно, этот Черкашин – человек пожилой?

      – Да, Николай Алексеевич, вы прямо в точку попали. Черкашин – участник Великой Отечественной войны. Зовут Василий Степанович, – уже спокойнее продолжала докладывать заведующая корпусом.

      – Пригласите его сейчас ко мне, – сказал хозяин кабинета и отвернулся к окну, дав понять, что разговор окончен.

      Вскоре в дверь кабинета нерешительно постучали, и на пороге показался сухощавый старичок среднего роста. Он неуверенно закрыл за собой дверь и застыл на месте. Костюм на нём был потёртый, старого фасона, в руках он сжимал выгоревшую фуражку. Потрёпанные ботинки красноречиво свидетельствовали о том, что их хозяин сушит сухари не от хорошей жизни. От спального корпуса до административного здания старик шёл без зонта – и его изрезанное глубокими морщинами лицо было влажным.

      – Проходите, присаживайтесь, – спокойно предложил хозяин кабинета.

      Старик сел на ближайший от него стул, положил фуражку на колени и опустил голову. Он знал, о чём пойдёт речь.

      – Пожалуйста, дайте вашу санаторно-курортную книжку.

      Черкашин вынул из внутреннего кармана книжку и молча протянул её директору. Николай Алексеевич не спеша полистал страницы, убедился, что отдыхающий принял  йодобромные ванны, гидромассаж и другие процедуры.

      – Василий Степанович, а скажите мне, зачем вы сушите сухари? Только честно.

      Лицо у старика дрогнуло. Он наклонил седую голову и стал рукой вытирать слёзы. После затянувшейся паузы он хотел что-то сказать, но смог только проглотить слюну.

      – Я прошу прощения, но я хочу получить ответ на свой вопрос.

      Черкашин тяжело вздохнул и стал объяснять:

      – Понимаете, мне уже три месяца не платят пенсию. То задерживали на месяц-два, а в этом году стало ещё хуже… Мне-то пенсии хватало. Я ведь один. Жену похоронил. Сын с семьёй в Приморском крае, а я живу на станции под Ленинградом. Всё бы ничего, если бы пенсию давали… А без хлеба как? Вот, думаю, сухарей хоть привезу и дотяну. У меня ведь огородик, куры… Деньги-то у меня были на книжке, были деньги. Да Ельцин всё отобрал… – кулаки у старого солдата невольно сжались.

      – Ну, понятно. Да вы не расстраивайтесь, Василий Степанович. Время сейчас тяжёлое, я вас ни в чём не виню.

      Они поговорили ещё минут пять. Выяснилось, что Черкашин уезжает на два дня раньше срока: хочет быть дома к годовщине смерти жены. В заключение беседы Николай Алексеевич проводил ветерана до двери, пожал руку и добродушно сказал:

      – Приезжайте в наш санаторий ещё раз.

      Оставшись один, руководитель санатория вернулся в рабочее кресло и набрал номер телефона своего заместителя по питанию.

      – Полина Георгиевна, есть такой отдыхающий Черкашин Василий Степаныч, – участник войны. Он уезжает на два дня раньше срока. Хоть это против наших правил, организуйте ему сухой паёк на дорогу. Путь до Санкт-Петербурга неблизкий, – и, усмехнувшись, добавил, – а до Ленинграда ещё более далёкий…

      Через два дня Черкашин уезжал домой. На перроне он купил газету и сел в поезд. Когда вагон вздрогнул и покатился, старик достал очки, развернул газету и стал знакомиться с последней страницей. В колонке под названием «Фразы» он прочитал: «Мимо нас прошла целая эпоха, а мы остались невозмутимы и загадочны, как сфинксы». Василий Степанович отложил газету в сторону и, глядя в окно, долго думал над этой фразой.

 

© Валерий Румянцев Все права защищены.