Новый День №63

Беда большая. Мор великий в Фивах.

Ходил слепец пророк узнать, за что

такое нам. И в храме объяснили:

есть, дескать, нераскрытое убийство,

не кто-нибудь, какая шваль земная,

сам царь убит. И надо покарать

убийцу.

         Правосудие готовим.

А то пожрёт нас всех болезнь…

                               Эдип

умён, найдёт преступника такого,

чтобы не стыдно в жертву принести…

 

2

Не ищи, человек,

всякой излишней правды,

из моровых мест

уходи босый, голый.

На дороге найдёшь,

у кого отнять одежёнку,

новая жена

нарожает тебе детишек.

 

Не гневи богов

излишним усердьем,

не всякая их загадка

должна быть разгадана,

не всякий мор

должен быть остановлен.

Чужую беду

не допускай до сердца.

 

3

Ты зашел в эти Фивы, наделал делов,

получил правдой, нет ли, наследье отцов,

а теперь повладел и пора уходить –

по другим городам царевать да блудить!

 

Потому тут и мор, что остался с женой,

что сроднился вполне со случайной страной;

кто не хочет ослепнуть – не слушай слепца,

нет нам Родины, матери нет, нет отца!

 

Пусть сплошная свобода всю жизнь напролёт

беглеца, мудреца по бел-свету ведёт.

Сколько их, кто с загадками к нам пристаёт!

Всем ответит Эдип, а не знает – соврёт!

 

4

Сфинкс

Кто сперва на четырёх,

а потом на двух, на трёх

шатким шагом – ох да ох?

Отвечай мне, пустобрёх!

Эдип

Это всякий имярек,

долгий ли, недолгий век

воин или хлебопек,

я и он, се – человек!

Сфинкс

Скинусь, сфинга, со скалы,

хрясь об острые углы,

чтобы вдребезги мослы,

чтоб проклятья мои злы!

Эдип

Сяду в Фивах на престол,

мой народ пусть бос и гол,

им защита в море зол –

мой единый произвол.

 

5

Хор

Да, но теперь у нас иные загадки,

загадывает не дурная зверюга,

а бог великий:

дескать, прекратится мор, когда отгадаем.

А мы привыкли,

что за нас умом напрягаются те,

другие.

Надзиратель Вульсофин с трудом выполз из портала пространственного перемещения и начал с ожесточением тереть виски.

Трансгесирования*, на сверхдальние расстояния всегда вызывали у него приступ невероятной головной боли.

– Создатель! Благодарю тебя! Я дома! Триста шестьдесят пять оборотов этой чёртовой планеты позади, – сдам отчёт и тут же вручу ектению** об отставке, – пронеслось в голове, – не могу больше. Всему есть предел, моему терпению тоже…

Вульсофин хотел было додумать эту мысль до конца, но не смог, ибо гравивихрь, службы «Галактической надзирательности» подхватил его и понёс в сторону возвышающейся вдали башни любимой конторы.

 

Десять минут спустя (по земному время исчислению)

Осминогоподобное «здравомыслящее» существо по имени Ретарфин выполз из своей, оборудованной по последнему слову межгалактической техники, расщелины и обхватив щупальцами Вульсофина, усадив в плавающее, на поверхности водоёма, большое надувное кресло пробульлал:

– Ну, ваш многотомный мыслеслив мы изучим позже, и всей коллегией, однако, сейчас прошу изложить общее впечатление о планете Три-эс-об-раз . Это ведь была уже далеко не первая командировка на неё, не так ли?

– Девятьсот девяносто девятая! Я провёл там, в общей сложности девять тысяч лет, то есть годовых оборотов планеты вокруг своего светила. И сил моих больше нет. Все нервные окончания изношены на девяносто восемь и семь десятых процента…

– Надзиратель! Остановитесь! С этого момента я требую от вас подробностей! Насколько мне известно на закреплённой за вами планете просто шикарный климат! Температура окружающей среды колеблется в пределах всего лишь ста, с небольшим градусов, от плюс пятидесяти до минус пятидесяти, по их, как, всё забываю, Цельсию! Моря и океаны занимают две трети поверхности планеты…

– Во-во! – бесцеремонно перебил Шефа Вульсофин, – а они её, несмотря на это, называют…! Знаете как? – Земля! А, так сказать, разумные обитатели – чрезвычайно тупые существа. С ними бесконечно трудно иметь дело.

– Факты, Вульсофин! Дайте факты! Всё, что вы утверждаете, пока – голословно! – при этих Ретарфин сильно стукнул щупальцей по краю кресла, тем самым чуть не опрокинув его!

– Да, сколько угодно! Я вам уже много раз докладывал, да всё без толку! – Вульсофин, стряхнул с комбинезона капли воды и продолжил:

– В начале своего первого посещения, я сдуру, подарил им устройство под названием «подъёмный кран», и они с его помощью понастроили гробниц для своих правителей-фараонов, а затем разобрали подарок и выкинули в реку, имени какого-то Нила. В настоящее время далёкие праправнуки тех горе строителей никак не могут разгадать тайну веков! Как же эти сооружения, именуемые пирамидами, были возведены в пустыне? Идём далее. В их газетах, ну это такие печатные издания, на бумаге или на электронных носителях, помещается информация, что если человек, скажем – рыба, то ему крайне нежелательно общаться со львом, близнецами или скорпионом!

– Ну, тут я с вами не соглашусь! – Шеф подпёр массивную голову парой щупалец, – в прошлом отчёте вы утверждали, что они изобрели эти, как их, напомните... э… ракеты. И даже летают на них в космос. Согласитесь, это весомый аргумент в пользу их цивилизованности!

– Всё, верно. Крутятся постоянно, вокруг своей планетки, правда, иногда ещё на соседнюю, какие-то железяки, зачем-то закидывают. Но всё население Земли утверждает, что мы, то есть некоренные жители, летаем... на… тарелках! На предмете повседневного питания! Как вам такое? И ещё, для примера, – надзиратель протянул Ретарфину сложенные вдвое кусочек картона, – убедитесь сами. Это их удостоверение личности, именуемое паспорт. В него почему-то никогда не вклеиваются фотографии с улыбающимися или смеющимися физиономиями. И тем не менее эту картонку люди постоянно таскают с собой и показывают по первому требованию!

Мне снятся громады миров – от Эллады до Нила –

созвездья из тех, что отныне даримы лишь сном...

Пусть сомкнут наш строй, пусть беду не пророчит Сивилла,

но сердце всё глубже пронзает тоска об ином.

 

В снегах и пучинах, и где бы меня не носило,

чуждаюсь я высей и вряд ли скорблю о земном...

Летя, замирает стрела, как ей прочил Зенон...

повсюду руины... Сенеке изгнанье не мило.

 

От злата премудрых теперь остаются гроши;

от свиты вельмож – непотребные толпы лакеев...

В каком-то, родном уголке бесприютной души –

в цветеньи садов, на террасах афинских Ликеев, –

ночами блуждаю, тону и теряюсь в строке я...

И лишь у Платона в гостях замираю в тиши.

 

СОНЕТ – 2 – ДИОГЕН 

 

Устав ураганным огнём разжигать мятежи,

я лучше останусь в спокойствии Божьего света;

и выберу путь – не философа и не аскета

вдали от безумья в блаженстве дойти до межи.

 

Зачем ограничивать жизнь и судьбу тормошить,

когда, наслаждаясь прекрасным, на многие лета

доверюсь Творцу, и коль песня моя не допета,

приму с благодарностью опыт для юной души!

 

Быть может, на паперти буду как нищий старик

у церкви в лохмотьях стоять, побираясь уныло;

а может деньгами сорить от зари до зари,

развеивать скуку, гулять, веселиться премило...

Иль правду искать, чтоб богов рассмешить и позлить,

пройдя, как чудак-Диоген сквозь лишений горнило.

 

СОНЕТ – 3 – ГОМЕР 

 

Впитать бы флюиды философов древнего мира,

шальные идеи продолжить, как Гегель и Кант.

Так хочется в жизни своей первозданного «Пира»,

как тот из Эллады, где славен аэд – музыкант...

 

На лёгких крылах ветерка – озорного Зефира

парят нереиды... в долине цветёт олеандр,

а воды Эгейского моря синее сапфира...

Повсюду покой, словно в йоге при пении мантр.

 

Нетрудно представить, где греки искали истоки –

витали в округе старинных легенд миражи;

с Олимпа взирая, шутя, наделяли их Боги

талантом и мудростью, все обнулив платежи...

И мне бы раздольно скитаться, презревши чертоги,

поэмы Гомера осмыслить, стерев рубежи...

 

СОНЕТ – 4 – АРХИМЕД 

 

Очистить бы землю от непониманья и лжи,

присвоить ей статус эдемского дивного сада,

для этого ты мне толику добра одолжи,

и больше, поверь, ничего от тебя мне не надо.

 

Расправит её от земли и до самых небес

рычаг Архимеда, коль скоро найдется опора,

и каждый живущий вмиг станет богатым как Крез,

и больше не будет на свете войны и раздора.

 

На каменных плитах, нагревшихся солнцем давно,

лежать беззаботно и слушать поющую лиру,

пожалуй, лишь в сказке счастливой нам только дано,

а в жизни земной вурдалаки царят и вампиры,

а мы против них лишь добро выставляем одно,

узрев Архимедовы тайны в узорах ампира.

 

Каждая встреча – праздник.

Повода нет грустить.

Радость – воздушный шарик –

В небо легко летит.

Светит, прищурясь, солнце,

Тьму отгоняя вдаль.

Бьётся живое сердце.

Миг быстротечен. Жаль. 

 

* * *

 

Включите, пожалуйста, солнце.

Без его замерзаю лучей.

Серое утро смотрит в оконце.

Снова день одинокий, ничей.

Пытаюсь пробиться сквозь серость.

Но заряд мой, увы, на нуле.

Согрейте, пожалуйста, нежность,

Пока я на этой земле. 

 

* * *

 

Декабрь прошит дождём насквозь.

И можно плакать, не стесняясь.

Я на земле незваный гость.

Всё время сердцем ударяюсь.

И всё брожу в ночной тиши,

Мешая пресное с солёным.

И рвётся стих из недр души

С рассветом заоконным. 

 

* * *

 

Пойдём гулять по площадям

И поздравлять прохожих.

Пусть будет место злым дождям

Вдали, но не под кожей.

Протянем солнечную нить

И отогреем Питер.

Пойдём по улицам бродить.

Держи волшебный свитер. 

 

* * *

 

С распахнутым сердцем навстречу,

Доверяя себя, словно Богу,

Лечу и судьбе не перечу.

Я лечу, оставляя тревогу.

Я впускаю солнце и радость,

Поднимаясь всё выше и выше.

От тьмы ничего не осталось.

И мой Ангел поёт. Ты же слышишь? 

 

* * *

 

Зима старалась быть зимой:

Суровой, гордой, неприступной.

Но Боже мой, но Боже мой!

Она была девчонкой юной.

Ей так хотелось теплоты,

Надёжных дружеских объятий,

Что лился дождик с высоты,

Смывая тяжесть всех заклятий. 

 

* * *

 

Холод по-сибирски улицы сковал.

Это Барнаул мне привет прислал:

Ты вдали от дома даже не грусти.

Пред тобой открыты разные пути.

Прячу руки в варежки, а в душе тепло.

Знать, всё будет ладушки. Встану на крыло.

 В жизни бывают поразительные совпадения. А кто-то может назвать это и иначе. В самом начале января почти день в день (а, может, и точно, день в день) с прошумевшими на весь мир событиями, я совершенно случайно взял с книжной полки книгу С.Д. Артамонова «Литература древнего мира», изданную в 1988 году издательством «Просвещение» и предназначенную для учащихся старших классов.

 Казалось бы, ну что такого можно для себя открыть или хотя бы вспомнить в добротной, но, все-таки, детской книжечке?

 Судите сами. Листаю. Открываю раздел о литературе Рима и натыкаюсь на эпиграф. Петроний. Желающие узнать о нем подробнее могут порыться в Интернете. Я же процитирую маленький фрагмент из «Словаря античности», переведенного с немецкого и опубликованного на русском в издательстве «Прогресс» в 1989 г. Обращаю на это внимание: немецкие спецы отличаются своей дотошностью, скрупулезности. И вот что там сказано:

 Петроний… – римский писатель, чиновник на высоких должностях, представитель римского общества, как придворный Нерона «арбитр изящества», в 66-м г. принужден Нероном к самоубийству за предполагаемое участие в заговоре…» Известен своими остроумными и колоритными произведениями. (с.427).

 И вот, как он, человек не посторонний для Империи, размышляет о Риме: «Весь мир находился в руках победителей – римлян. Они владели и морями, и сушей, и небом, усеянным звездами, но им всего было мало! Их тяжело груженые корабли бороздили моря. Если им встречался укромный залив и неизвестная ранее область, где, по слухам, были золотые рудники, местные жители объявлялись врагами Рима, и судьба готовила им опустошительную войну, чтобы римляне могли овладеть новыми сокровищами» (С.Д.Артамонов, с.169)

 Мне это напомнили шутку из Интернета, звучащую примерно так: «В Антарктиде найдены запасы нефти. Пингвины обвиняются в том, что они международные террористы. С вытекающими из этого выводами.

 А Вам слова римского чиновника, жившего две тысячи лет назад, ничего не напоминают?

 

ДЕЛО В ЧЕБУРАШКЕ?

 Возвращаюсь из Астаны и получаю не совсем обычное письмо от женщины, с которой мы давно в переписке. Профессиональный журналист, она давно уже в Германии, но не отрывается от нашей жизни. И, надо же! – Даже там, в Дальнем Зарубежье замечает выступление именитого автора (вроде бы, Изборский Клуб, вроде бы 16 января – как раз день моего возвращения). Эффектное выступление, посвященное движению советской образной мысли и советских, а теперь уже российских идеалов, от Буревестника к Чебурашке.

 Оговариваюсь «вроде бы», потому, что во Вселенной фейков и игр так называемого ИИ сложно сказать, точно ли так говорил и делал то-то и то-то такой-то конкретный человек. Эта сложность не нова. Но сейчас она особенно наглядна.

 И, все-таки, раз уж этот полет образов от Буревестника к Чебурашке явил нам взмахи своих крыльев на просторах Интернета, подумать есть над чем.

 И что же здесь мне показалось «показательным»? (Извините такую игру слов).

 Как и в дуэте Черниговской и Асмолова, и как в немалом числе масс-медийных интеллектуальных или около интеллектуальных шоу доминирование хайпа над собственно логикой и громкости звука над мелодией мысли.

 Хотя сам образный ряд, выплеснутого в интернет текста, если и не совершенно нов, то выразителен.

 Проследим за движением цепочки мысле-образов.

 20е годы обозначены, как эпоха титанизма. Здесь герой и объект подражания Буревестник. Тут же Маяковский и иные. Это ниспровергатели, сбрасывающие Ветхого Человека с корабля современности, «строители нового онтологического горизонта».

Так и живу, листая дни,

меняя годы на мгновенья.

Но, слава богу, не один

тяну арбу предубеждений.

Уже полвека на двоих

пути-дороги спотыкачек,

потерь знакомых и родных,

и редких случаев удачи.

Вдвоём удобнее, к тому ж

гораздо легче по наклонной

под руку с милой в пору стуж

и под звездою раскалённой.

 

Когда рассветы пополам,

закаты тянутся в объятья.

Назло неистовым годам

не исчезает запах платьев,

и тайны юношеских снов,

как и вчера, гадаем сами… 

А груды нажитых грехов

замолим перед небесами. 

 

НОВОГОДЬЕ НА ДВОИХ

 

Возле ёлки, у камина

в мягких креслах ты да я.

И года проходят мимо

в заповедные края.

За плечами дни и годы,

сто находок, сто потерь,

но уносит Новогодье

сквозняком их в нашу дверь.

Остаёмся мы и время,

мягкий коврик и камин.

И не чувствуется бремя

надоедливых седин.

За окном то пляшет вьюга,

то грустит всю ночь капель,

но флюидами лачуги

дышат тридевять земель.

И тепло в уютных креслах

январям седым назло…

Боже правый, если честно,

как с тобой мне повезло! 

 

ПОЗДНЕЕ ПРИЗНАНИЕ 

 

Извиняюсь перед мамой

над могильною плитой,

молчаливой и усталой,

но воистину святой.

Не услышит, знаю точно.

Не сберёг её, теперь

воет голос мой порочный

словно вымученный зверь.

Время прошлое, и всё же,

пусть надгробия глухи,

пощадить прошу, о Боже,

подростковые грехи.

Что забыл признаться в главном,

не склонив к её груди

юный гонор своенравный,

умоляю, не суди.

И куда теперь не кинься,

совесть тянет к алтарю…

За святое материнство

от души благодарю. 

 

ВОЗРАСТНОЕ

 

Наш мир переменился, а может быть я сам?

За подвигами Нильса не тянет к небесам.

Не верю обещаньям, бочком от перемен.

Страшнее расставанья, мечты ушли из вен.

 

Деревья стали ниже, дороги не влекут –

со временем унижен обузой личных пут.

Душе домашний угол милей апрельских пчёл.

Учёный кот баюкал, но бог весть что наплёл.

   Небольшой дворик. Два дома смотрят друг на друга. Три подъезда в каждом. Небольшие балконы, словно игрушечные, некоторые застеклённые, а другие открытые. Бельё треплет на ветру, а там цветы в горшках виднеются: яркие, красивые. На скамейке возле крайнего подъезда сидят мальчишки, о чём-то спорят, а двое играют в ножички. Из открытого окна звучит Венский вальс, из другого окна доносится радиоспектакль – это баба Клава слушает передачу. Глуховатая. Присядет возле радиоприёмника, сделает погромче звук, облокотится на ладошку и не шевельнётся, пока спектакль не закончится. Кто-то жарит рыбу, ветерок донёс вкусный запах. Наверное, минтай завезли в магазин. «Сходить бы…» – завздыхал Семён Васильевич. А там раздаются весёлые голоса. Видать, к кому-то гости нагрянули. Вроде еще рано, а они уже веселятся. Ничего не поделаешь, у каждой семьи своя жизнь, но в то же время, она проходит на виду всего двора…

   Рядом магазин и остановка. Течет людская речка, разбиваясь на ручейки, одни в магазин заглядывают, а другие дальше текут, разбиваясь на людей-живчиков, которые бегут-торопятся по тротуарам, а потом исчезают в подворотнях и подъездах, чтобы утром вновь собраться в ручейки и речки… 

   Дворик уютный. С одной стороны въезд, а вдоль дороги шумят высокие тополя, как бы закрывая дворик от посторонних взглядов, с другой стороны школьный забор тянется, за которым находится яблоневый сад, и рядом с домами узкая дорожка, по которой одни спешили в школу, а взрослые торопились на трамвай, чтобы добраться до работы. А за школой футбольное поле, рядом детсад. Казалось, вся жизнь прошла здесь, а может и правда, что прошла, опять завздыхал Семён Васильевич. В тот садик ходил, как многие мальчишки и девчонки со двора. А потом в школу бегал. Близко она, за забором. Если не хотелось по дорожке обходить, пролезешь в дырку в заборе и бежишь через школьный сад. За кустами спрячешься и куришь, пока никто не видит, тут же яблоко сорвёшь и грызёшь, правда, они кислющие были, но все мальчишки грызли и он – тоже, лишь бы отбить запах табака, лишь бы училка не унюхала, а то родителям расскажет, и тогда получишь по первое число, как мать говорила. Потом техникум окончил. Не успел Семен Ершов устроиться на работу, забрали в армию, а вернулся, недельку отдохнул и на завод подался, как многие со двора. И всю жизнь ходил по дорожке, что протянулась вдоль школьного забора. Некоторые называли её – дорога жизни. Наверное, так и есть, если с рождения и до последнего дня по ней ходишь. Каждая выбоинка, каждый бугорок был знаком. Подними ночью, в полной темноте пройдёшь и ни разу не споткнёшься. Не успеешь оглянуться, вот уже старость подоспела. И не заметил её – старость эту. Вся жизнь прошла здесь, в этом дворе, где всех знал с малых лет и тебя знают. Сколько людей, столько и судеб…

   Семён Васильевич вздохнул, поудобнее устраиваясь на широкой скамейке и перемешал доминошки, что лежали на столе. А рядом потрёпанная колода карт. Всем хватало места за столом. Правда, шахматисты подальше от всех садились. Шум отвлекает от игры, как они говорили. Семён Ершов оглянулся. Эх, как вокруг хорошо! Вдоль низенького забора кустилась сирень. Как зацветёт, душа радуется. Давно, ещё в школе учился, а может и раньше – уж забыл, всем скопом, так сказать, жители несколько раз выходили на субботники, которые сами же устраивали, и дружно принимались благоустраивать двор. Сделали песочницу, пусть малышня играет. А там большая клумба. Думали, не приживется, ан нет, ошиблись. Старушкам захотелось сажать цветочки, а земли маловато. Вроде огромная клумба, а на всех не хватало. Ругались между собой. Потом разделили эту клумбу на части. Чуть ли не линейкой измеряли, лишь бы поровну поделить. И каждая бабулька принялась ухаживать за своим участком. Возле каждого подъезда посадили саженцы. По краям палисадника воткнули акацию, а в серединке две-три рябинки или сирень с черёмухой – кому что досталось или кто и что притащил к своему подъезду, когда полную машину саженцев привезли, и жители принялись её разгружать. Саженцы остались. Много! Соседи постояли, оглядывая двор, где бы ещё посадить. Не выбрасывать же такое добро, а потом притащили все саженцы к крайнему подъезду, где жил Семён с родителями, где вдоль домов протянулась асфальтированная дорожка, и там разбили просторный палисадник. В середину вкопали сделанные на совесть скамейки и стол, а вокруг понатыкали кусты и деревья, даже обнесли невысоким забором с калиткой и родители, дядьки и тётки со двора, первыми стали обживать вечерний клуб, как назвали палисадник.

– Признайся, пан Лех, ты любишь жизнь?..

– Честно?

Уточнение выскользнуло автоматически, как бы помимо него.

– Так и только так, – хлопнула она в ладоши.

– Не всегда, – он был честен.

– А сейчас? – спросила девица.

– О-бо-жа-ю, – врастяжку слово оказалось таким длинным, что он задохнулся, завершив его.

Она отпрянула, стройно вытянувшись спиной, и прошептала восхищенно, совсем по-совиному округлив глазки:

– Как повезло тебе, Совенок, как подфартило… он кавалер… он все поймет…

– Я пойму… и тайну исповеди гарантирую… но до того требуется выпить, – вклинился кавалер, вынимая из бардачка авто коньяк и металлические стопочки.

– Нет – нет… никаких допингов, чисто на нервах, – девица захлопала пушистыми ресницами, и вдруг, по-кошачьи изогнув спину, кинулась к нему и выхватила коньяк, при этом выбив стопочки, покатившиеся на пол кабины. Он бросился собирать их у ее ног, в ходе поисков уткнувшись лицом в обтянувшую колени девицы шелковистую ткань юбки. И она отпрянула по сиденью к самой дверце кабины.

– Юбочка из плюша? – игриво спросил он, выпрямляясь со стопочками в руках.

– Фу, пан Лех, это ж не плюш, а шелк… и твой коньяк тоже фу…

Совенок брезгливо скривила губы. Но озабоченный кавалер оставил ее «фу» без внимания – стаканчики были у него, теперь надо было вернуть коньяк.

– В лучших домах Лонд`она котируется этот парасковейский коньячок пять звездочек… насчет чего дама, видимо, не в курсах…

Он отвлекал ее внимание, но Совенок, будто читая его мысли, спрятала коньяк за спину. Это могло считаться приглашением к вольной борьбе, и кавалер тут же осуществил изъятие коньяка, в процессе ближнего боя приятно удивившись непротивлению дамы. Боя, как такового, вообще и не было, коньяк был добыт без всякого насилия с его стороны, можно сказать, добровольно отдан.

– Однако какая ты угловатая, – невольно озвучил он впечатление от ее маленького тела, состоящего из одних углов. И тут же смягчил тон:

– Но, Совенок, ты дама истинная… сдалась без боя… насилие оскорбило бы настоящую даму…

Он хотел продолжить, но, не договорив, умолк – дама зарыдала… Да так нелепо, беззвучно, не закрыв, как водится, ладонями искаженное плачем лицо…

Он знал эту девицу только пару недель, но когда она, новенькая санитарочка, вошла в операционную с подготовленной к операции сиамской кошечкой, он, рассмотрев ее взлетевшие углами брови и забавную гримасу удивления на лице, подумал: «Совенок спросонок…». Так и стал звать ее – Совенок, и девица не протестовала.

– Я – Совенок…тогда ты кто? – сразу перейдя на «ты», хрипловато спросила, поправляя волосы на висках, будто в ужасе хваталась за голову беспомощно растопыренными пальцами. И в тон ее фамильярному «ты» он представился:

– Я?.. я – Лёха, – почему-то вспомнил он свое армейское имя, и по-гусарски браво козырнул рукой в хирургической перчатке. 

Она оценивающе взглянула и проговорила по слогам:

– Лё – ха…

А потом, со своим забавным акцентом, продолжила:

– Нет… ты кав`алер… будешь называться пан Лех. 

Вскоре пану Леху открылась редкая пригодность санитарочки, когда приходилось укрощать агрессивных пациентов, вроде той злобно скалившейся черной дожицы, похожей на слюнявую пантеру… Эта опасная пациентка только после нежных шепотков Совенка стала тише воды, ниже травы, поддавшись последующим процедурам. После такого доктор Алексей Антонович, прежде не знавший равных себе в укрощении болящих животных, зауважал новенькую. 

 Но эта сегодняшняя поездка с ней была экспромтом. Рабочий день закончился, и он уже готов был отъехать, когда девица выбежала из клиники, оглядываясь по сторонам, будто ожидала кого-то. Ему стало интересно, кого, и он задержался, а когда этот кто-то не появился, то решил, что сейчас самый удобный момент для неформального сближения с санитарочкой. Он подрулил к ней, приглашающе открыл дверцу, и она, ни слова не говоря, легко, как-то по-птичьи, впорхнула в авто.

Пришла домой. На часах без пяти восемь.

Простудилась, знобит. Грустно ли оттого?

Сквозь прорехи в двери прокралась осень,

Сижу и жду – только вот непонятно чего.

Или пока вскипит чайник, или благих вестей.

Может, жду зимы, и того не хочу признавать.

Сердцу нужен хозяин, устало оно от гостей,

Чтоб без суеты, непрерывная тишь да гладь.

 

Тетрадь исписана черновым вариантом стихов,

Взять и вырвать листы, забыть каждый макет...

Путь больного поэта, к сожалению, он таков:

Вспомнишь всё, даже если прошло много лет.

Вышагиваю вперёд, сбившись давно с пути.

Обстановка туманна: сырость, да пустыри.

Голос слышен, который зовёт, – а куда идти?

Я стою возле окна. Но, пожалуй, пойду к двери.

 

К ТАТЬЯНИНОМУ ДНЮ

 

Татьяна, дьяконесса первых дней,

В России нет ни пинии, ни Рима,

Но ель кантует небо на хребты,

А крест сапфировый в студёной хмари

Светлеет твой, сквозь злые времена.

И знала ты брюзжавейших волхвов,

И скудодушцев, прущих ризы веры,

Что за клыковое сиянье тетродрахм

Сдадут без торга совесть, и спасенье,

Отцову память, и грядущий век.

 

Сегодня снова пропасть под дверьми,

И в новом духе мечет всё при мраке,

И пролитая праведников кровь

Щебечет к солнцу, требуя ответа

За свору новых палачей и злость.

Но ты стоишь, как прежде, на посту,

Храня в ладонях негасимый пламень.

И лапчатый твой крест среди пурги

Перст указательный всем заплутавшим детям

В метельной эре гаджетов и лжи.

 

Моли, святая, чтоб не оскудел

Источник правд с кострищем благодати,

Чтоб не забыли русичи свой путь,

Чтоб в сонме смут и западных соблазнов

Не предали подчас себя самих.

И пусть Ульянов жребий палачей

Настигнет всех, кто множит зло и муку,

А мы, как ты, сквозь пламя и потоп

Проносим веру; как не щит железный,

Но как живой под сердцем разговор... 

 

6.

 

тысячу лет, тысячу скучных столетий

омертвевшее сердце,

бродит среди людей.

нет никаких сомнений

в том, что не стоит греться

в солнце, что никогда не станет тебе родней.

в быстрой толпе

я продолжаю путь,

без главного чувства на свете.

кровь во мне

превращается в ртуть,

память мою развевает ветер.

там за твоими плечами,

я ощущала райский трепет.

птицами уходили в полет над горами,

двое самых счастливых на голубой планете.

тысячу лет мы ищем в далях неведомых

счастье на расстоянии руки.

жизнь моя, я бы тебе о любви поведала,

если б ты только меня спросил.

 

* * *

 

Солнцу, рыженькой девчонке

Пишем мелом во дворе:

«Что сидишь на удалёнке,

И не греешь в ноябре?»

 

Нам в ответ с дождём депеша

Из-за шторки серых туч,

Запечатана небрежно

На оранжевый сургуч:

 

«Не пишите, и не ждите,

Очень все вы мне нужны!

Ваших солнца два в зените,

Вам хватает рыжины.

 

Греют кофе и корица,

По асфальту и траве

Шла со сказками лисица,

А теперь их целых две.»

 

Тусклый город стал рыжее,

Ночь в крупинках светляков

Вяжет шарф на лисьей шее

Из летящих облаков.

 

И в туманной дымке зыбкой

Подсмотрели фонари,

Как по Баумана с улыбкой

Уходил Экзюпери.

Что ты смотришь так, друг, из резного окна?

Что так строго кривишь свои губки?

Муж твой пляшет в пыли и босой до утра,

Под простые сопелки и дудки.

 

Вспомни же, как он жарко тебя обнимал,

Как сама ты веревку спускала.

Как спасала его от стрелы и огня.

От копья, от смертельного жала.

 

Почему же теперь, ты, голубка, стыдясь,

Так насупилась черною тучей?

Или ревность в душе твоей – разлилась?

Красно-черною краскою жгучей?

 

Или муж твой забыл тебя? Холоден стал?

Не целует, запястья не дарит?

Месяцами с толпой бородатых бродяг,

По скалистым урочищам шарит.

 

Он то здесь, а то там – дни, недели, года.

Он не льнет к твоему изголовью.

Разве это – «я буду с тобой навсегда»?!

Разве это зовется любовью?

 

Не ревнуй, о Мелхола, ты к Господу, дочь,

Посмотри как щиты их сверкают!

Муж твой любит тебя.

Улыбнись.

                 Позабудь!

                                   Ведь настанет и ночь.

И Вирсавия выйдет к купальне. 

 

* * *

 

Двенадцать лет идет война!

Двенадцать лет, стеня от боли,

Метет поземку в чистом поле,

Кровавым красится луна.

Растут окопы и холмы,

В садах, дворах и пашнях.

Крестом легли кошмары-сны

На мирный быт вчерашний.

Ютятся люди под землей,

Точь-в-точь – кроты и мыши.

А на земле – упорный бой

Вал смерти крутит огневой,

От цоколя до крыши.

И нет конца… И нет надежды,

Тому, кто сам себе не друг.

Кто мечет стрелы, как и прежде.

Кто знает «истины» вокруг.

Война не может быть «иной».

Война – то кара свыше.

И будет долго волчий вой,

Оглохшие – не слышат.

 

Костры судьбы – горят дотла.

Пока не скроет их зола.

Пока не канет… в вечность

Расплата за беспечность. 

 

* * *

 

Я помню берег тот морской,

И звезды яркие как очи.

Могла ты стать моей женой,

На все про все у нас полночи.

 

И день еще. Он был. Прошел.

Гроза загнала в море.

Мы стали рыбами в прибой,

Резвимся на просторе.

 

Мы два часа сидим в воде,

Над нами град и ливень.

Прижавшись. Будто бы к судьбе.

Как по Вселенной «плывем».

 

Потом умчали поезда.

Нас разлучая навсегда.

Тебя взял Киев, я – Москва,

Сняты палаток крылья.

Слагай из бездны слов мотив извечный,

там есть аккорды: Бог, любовь и страх.

Там поезд в лоб, и вовсе он не встречный,

бои там на невидимых мечах.

Заглядывай почаще в резонатор,

что вечностью когда-то назовут.

Ты просто шепота неслышный реставратор,

– и это хорошо. Ты шут и плут.

 

Ты плуг, что режет землю поперек.

В пластах – монеты Рима, пустяки,

истории прозрачной костяки…

Всё впрок. Все, что сегодня – впрок.

Ты плут, что бродит пальцами вдоль лада,

где звуки то в гостях, а то и вне,

там в щедрости твоей всё в тишине,

а то отдача, будто от приклада.

 

Мы победим. Ты тоже победил.

Кто первый подпись, там, где век не смыл

поставит, чтобы враг нас не забыл?

Так напиши

– «Вертинский. Я здесь был».

Патронами наполню магазины:

мелодий бесконечную бобину…

 

ИДЯ ПО ДОРОГЕ

 

Босая, по дороге с ветром,

Иду навстречу чудесам.

Свои секреты непременно

Я открываю небесам.

Веду беседы с солнцем, светом

И песню звонкую пою,

С закатом каждым и рассветом

О своих чувствах говорю.

Ступая по земле родимой

Я ощущаю сил прилив,

Природа дарит веру, радость,

В душе огонь мой сохранив.

Раскатов грома не боюсь я

И изучаю вспышки молний.

Люблю цветы, поля, луга!

Весь мир теплом, добром наполню.

 

Земля красива, уникальна!

Должны её беречь мы с детства!

Она – наш дом, наша Отчизна,

Предками данная в наследство.

Каждый листочек и травинка

Хранит историю веков.

Мы связаны единой нитью

И часто слышим древний зов.

Живите с мыслями во благо,

С любовью в сердце и душе,

Несите радость, счастье каждый.

Стремитесь ближе быть к мечте.

 

НЕЖНОСТЬ 

 

Так ощутима и приятна,

как будто утренний рассвет

обид невыплаканных пятна

очистил с прошлых бренных лет.

Развеяв ландышевый запах

по спящей комнате, она

в мой тихий дом на мягких лапах

вошла беззвучно из окна.

Щекой прижалась к изголовью.

Даруя утренний покой,

по телу сонному с любовью

прошлась божественной рукой.

И на мгновение зависла

над прошло-будущим и тем,

что не имеет больше смысла

в чреде придуманных проблем.

Так ощутима и реальна

без дум тревожных и грехов…

И пусть покажется банальным,

но нежность всё же – дар богов.

 

ТАК, ЧТО НАС ДЕРЖИТ НА ЗЕМЛЕ? 

 

Так, что нас держит на Земле? Возможно, кто-то скажет: «Деньги!»

Казалось, много их в казне, но вдруг банкрот в одно мгновенье!

Ну, что нас держит на Земле? Иной воскликнет: « Это планы!»

Чтоб стать советником в Кремле и плыть по жизни Магелланом!

Конечно, держат нас долги, пред бедной Родиной и мамой!

Что руку тянет: «Помоги!» и нет грустнее панорамы!

В одних Весна бурлит внутри, других удерживает Осень!

Друзей осталось только три, а ведь когда-то было восемь!

 

Теряет самобытность слог, без озарений и наитий!

Как обещающ был пролог, как мало сделано открытий!

У доживанья разный срок! Кто в кандалах, а кто условно!

Вот также сдался Саша Блок, всё потеряв, уснув духовно!

Нас всё же держит на Земле, Любовь, проверенная в бедах!

Звездой, даруя путь во мгле! Конечно, сын, идущий следом!

Конечно, внук! Как вырос он! Примчался всё же за советом!

И уходить какой резон, не оценив Творца сюжета!

Окаменевшая в былом,

сентиментальная бунтарка –

она среди земного парка

стоит, как девушка с веслом.

В садово-парковой глуши,

под гипсовой мускулатурой

она играет арматурой

на удержание души.

И, если время – без числа –

сойдет на нет и встанет рядом,

она его окинет взглядом

по траектории весла.  

 

МУЗЫКА

 

Может быть от Рождества Христова

повелось – и, как ни назови, –

музыка рождается от слова

и живет поэзией любви.

По законам звукоизвлеченья

и по голосам клавиатур

мы выходим, как из заключенья,

на свободу вечных партитур.

Как бы нам судьбу не отмеряли,

но – и через десять тысяч лет –

человек, сидящий у рояля,

по определению – поэт.

Он играет, не предполагая,

что – на траектории иной –

тишина звучит, изнемогая

от любви и музыки земной. 

 

ПРОБУЖДЕНИЕ

 

Сегодня я уснул во сне

и оклемался еле-еле,

осознавая не вполне,

проснулся ли, на самом деле.

Вот – жизнь, наверное, была,

   а я проснулся и не знаю:

то ли она пока спала,

то ли уже совсем иная?.. 

 

ВРЕМЯ

 

Не подвластное словам,

не ушедшее в песок,

время бьет по головам

и сквозит наискосок.

Только полный идиот

измеряет на года,

ибо время не идет –

ниоткуда никуда.

Это мы, дружок, идем,

убеленные Луной,

в ореоле идиом –

по спирали временной. 

 

* * * 

 

Ю.М.

 

Когда мы были молоды, когда

ни боли, ни любви не замечали,

ты отпустила душу навсегда

на все четыре стороны печали.

Куда ни глянь – чужая сторона.

По всем законам суетного мира,

за горизонтом боли – тишина,

похожая на облачко эфира.

Никто не возвращается, пока

реальность, опрокинутая снами, 

по-своему печальна и легка,

как облако, 

           покинутое нами.

      Максим Спиридонов уже не помнил, когда впервые услышал строки Владимира Маяковского «У меня растут года. Будет мне семнадцать. Кем работать мне тогда, чем заниматься?». И в то время особо не задумался, какую профессию ему надо будет приобрести.

      Но вот прошло много лет, и Максим пошёл в десятый класс. Считался одним из лучших учеников. И никак не мог решить одну проблему: в какой вуз поступать после окончания школы.

      Трудно избавиться от мысли, которая занозой засела в сердце. Какую же профессию избрать? А когда выберешь профессию, тогда и будет понятно, в какой институт надо идти.

      В школе Спиридонов участвовал во всех мероприятиях, которые проводились по профессиональной ориентации. Порой на классные часы приходили родители учеников и рассказывали ребятам о своих профессиях. Максим внимательно слушал эти рассказы, мысленно примеряя на себя род деятельности, о котором говорилось. Иногда классный руководитель водил школьников на действующие предприятия, чтобы десятиклассники могли окунуться в рабочую атмосферу и лучше представить, чем занимаются здесь люди. Но никакая профессия Спиридонова пока не заинтересовала.

      Сегодня девчат повели на швейную фабрику, а парни посетили металлургический завод.

      Вечером за ужином отец  Максима – Сергей Матвеевич – спросил:

      – Ну, как впечатления от завода? Может, в политехнический пойдёшь? 

      – Мне там не понравилось: шум, гам, грязь, мужики матерятся. Зря я туда ходил, – ответил сын.

      – Время, прошедшее зря, не проходит бесследно, – промолвил отец. – Может, в юридический? Не захочешь к нам в полицию, можешь в прокуратуру пойти. Я помогу туда устроиться…

      – Отец, вот ты в полиции почти двадцать лет служишь, целый полковник. В праздники и по выходным мы тебя почти не видим. Это нормально? – возмутился Максим.

      – Ну, у каждой профессии свои минусы, – отреагировал отец.

      – А работа твоя… Каждый день воры, хулиганы, убийцы, наркоманы. И всю жизнь соприкасаться с отбросами общества?

      – В том-то и дело, что отбросы общества отбрасывают общество назад. Вот мы и работаем, чтобы сократить численность этой категории граждан, – убеждённо сказал Сергей Матвеевич.

      – Да ну, это не жизнь, – не согласился Максим.

      – Сын, жизнь – это подарок. А дарёному коню в зубы не смотрят, – пошутил отец и добавил: – Одно тебе скажу: выбирай профессию по душе, чтобы ты каждый день хотел идти на работу.

      Мать Максима – Вера Петровна – работала врачом-хирургом. Она слушала этот диалог и с любовью смотрела на своего единственного сына. И наконец вмешалась в разговор:

      – А может, всё-таки в медицинский? Вон у нас Михаил Андреевич – лучший хирург в области. Весь город его знает и уважает. Подарками завалили. Кстати, на днях он защитил кандидатскую…

      – Мама, ну я тебе уже говорил. Не для меня всё это: каждый день смотреть на эти измученные лица, копаться в чужих кишках...

      – Ну, смотри сам… – сказала Вера Петровна. – У тебя хорошо идёт иностранный язык. Может, в университет на инфак? С английским в жизни не пропадёшь. И если туда, тогда уже сейчас надо найти репетитора…

      – Нет. Это тоже не моё, – сын отверг и это предложение.

      Тот серьёзный разговор длился долго, но так и закончился ничем. 

      Одноклассники Спиридонова в последнее время часто заводили между собой разговоры о том, кто какую профессию изберёт. И Максим порой удивлялся. Одна собралась учиться по специальности «Реклама и связь с общественностью», другая хотела стать директором ресторана. «Ну что это за профессии? – не понимал Спиридонов. – Не интересно же». Но он не удивился, что Вовка Фёдоров, который сидел на последней парте, хочет работать барменом. «Чего удивляться? – думал Максим. – У него любимое занятие – включить айпад и поиграть в майнкрафт, чтобы убить дракона».   

      Через несколько дней в классе Спиридонова провели ещё одно мероприятие по профориентации – тестирование. Выяснилось, что у Максима гуманитарный склад ума. «Значит, надо избрать и профессию соответствующую», – решил он.

Ночная бессмыслица города спящего:

блуждают забытые мысли вчерашние.

В витринах лелея свои отражения,

мечтают о славе, снискав лишь забвение.

 

Плутая по тёмным проулкам сознания,

всё ищут и ищут себе оправдания.

От яркого света фонарного хмурятся,

и тенью тяжёлой ложатся на улицы.

 

Хотят погрузить мегаполис в сомнения,

интриги вплетая в его сновидения.

Раздутой, напыщенной важностью кажутся...

А город подумает: «Пусть покуражатся».

 

И вслед улыбнётся фасадами сонными.

А мысли, устав кочевряжиться – сонмами

покатят из города, коему мыслятся...

А с ними уйдёт и ночная бессмыслица.

 

 

ГОРОД ДРЕМЛЕТ

 

Ночь накрыла свое покрывало,

тяжело переулочки дышат.

Тишина. Город дремлет устало...

Только дождь барабанит по крышам.

 

Нисходя мириадами капель

заполняет морщинки асфальта,

словно добрый, сердечный приятель,

напевает тихонечко альтом.

 

И под звук монотонных мелодий

нагоняет унылые мысли.

Мне заснуть бы, да сон не приходит,

только ветра шептание близко.

 

Он, плетясь по безлюдным проспектам,

с лоскутами газеты играя,

дожидаясь тоскливо рассвета,

бродит тихо, тоску нагоняя.

 

А луна, одиноко блуждая,

тьму ночную лаская безмолвно,

укрывает своим покрывалом.

Засыпает мой город спокойно.

Знаешь, а я давно уж сама своя,

Нет в моей жизни ни лжи, ни прошлой боли.

Сердце всегда – горячая полынья,

Столько в его дыханье любви и воли!

 

Всюду полёт мой, как белый дым за поля...

Крепнет душа под снегом поющей веткой.

Прошлое вечно будет за мной петлять,

Будут лететь стихи из тетрадной клетки.

 

Долго скрываюсь, как соловей в листве,

Но не разбойник,

А песней по свету белому.

Мысли, как сад, зреющий в голове.

Не половинка ничья,

Я – планета целая!

 

ЯНВАРСКОЕ

 

Море величавое качается,

И на дне раскачивает сны.

Где же эта песня начинается?..

В сопках, где деревья, как слоны.

 

То обнимут их ветра январские,

То отхлещут плетью сгоряча.

Скоро ли снега прибудут царские,

Словно шубы с барского плеча.

 

А пока погода невесёлая,

Солнце укатилось за леса.

И стоят во мгле деревья голые,

Как слоны, что держат небеса.

 

ДОЖДЬ В ДЕКАБРЕ

 

Следы декабрьского дождя во мгле,

При свете фонарей сияли ветви:

Сверкали льда живые самоцветы,

В них свет горел, как искорки в золе.

 

И дерево тихонечко звенело,

И пело колокольчиками льда.

Не плакала стеклянная вода

И на морозе плакать не умела.

 

Я шла и не просила я тепла,

Боясь спугнуть декабрьское чудо

Той хрупкой удивительной посуды,

Казалось, из Богемского стекла.

 

ГОЛУБИНАЯ МОЛИТВА

 

На них петлю накидывает вьюга

И пёрышки выстуживает ветер.

Мороз их всё теснее жмёт друг к другу

И в снежные запутывает сети.

 

Куда укрыться в этот хрупкий миг,

Стихает жизнь и говор голубиный...

Гугленье их – язык глухонемых –

Такой живой, такой необъяснимый.

 

И маленькое круглое дыханье,

Как облачко тепла, спасает крылья

И свет Любви, где тайна воркования –

Молитва голубиная всесильная.

 

ГОЛУБИНОЕ ГОВОРЕНИЕ

 

Перекатывают звуки: Гуль, гуль, гу...

Я понять их говоренье не могу.

И катают целый день они слова,

Словно в речке быстрой булькает трава,

 

Словно камешки с волной на берегу

Перекатывают звуки: Гуль, гуль, гу...

Звуки, как тугие поплавки,

Тянут разговор на дно реки,

Ты говоришь: «Спешить куда?»

Прихлёбывая чай из блюдца.

А деловые господа

Знай над тобой вовсю смеются.

 

И пусть им есть, куда спешить,

И на губах у них усмешка,

Кого-то может рассмешить 

И нескончаемая спешка.

 

Поток из сотен, тысяч тел

Людских, куда-то всё спешащих.

Хотя не так уж много дел

И стоящих и настоящих.

 

Которым смысл есть посвятить

Себя всецело без остатка,

А не светиться и светить

Путь к пресловутому достатку.

 

На улицах, на автостраде,

Повсюду скоростной режим.

И мало кто ответит, ради

Чего мы каждый день спешим?

 

С утра до ночи, все и сразу,

Презрев безудержный накал.

Твердя одну и ту же фразу:

«Кто не успел, тот опоздал». 

 

* * *

 

Нам некогда обоим киснуть.

Я жаворонок, ты полуночник.

Но с нами каждый час Алиса – 

Наш виртуальный друг-помощник.

 

Мы не научные светила.

Но может это даже лучше.

Чему нас жизнь не научила,

Алиса умная научит.

 

Два ископаемых реликта.

Два вышедших в тираж субъекта.

Зависящие от вердикта

Искусственного интеллекта.

 

Один раз сто и больше порот.

Другому не везло фатально.

Зато сегодня с нам робот – 

Друг и помощник виртуальный. 

 

* * *

 

Поскольку в курсе наших нужд,

Держа любого на примете,

Ловцы людских заблудших душ

Повсюду расставляют сети.

 

А нам болезным невдомёк.

И мы, всё больше от бессилья,

Слетаемся на огонёк,

Как бабочки, сжигая крылья.

 

На лик икон, на чад кадил,

Свет образов, и вот уж некто,

Глядишь, и снова сколотил

Из нас где партию, где секту.

 

И общность, род и целый класс,

Раздухарившись не на шутку,

Забыв про всё, из раза в раз

Готовы петь под чью-то дудку.

  Настроение было хмурым, как старый дед на завалинке. Насупила брови тоска. Душу резала потаённая обида. Сушила горло жажда перемен. Всё не так, все без радости. И не плачется мне. А зря. Смыла бы хрустальная слеза тяжкий груз с души. Обманул любимый, наобещал золотые горы, да и прочь. А я-то растаяла, поверила, радостную жизнь уже себе в мечтах нарисовала. Не тут-то было. Уткнулась лбом в предательство, как в стену кирпичную и всё. Больно, противно, а никуда не денешься, будь добра, живи дальше, да никому свою боль не показывай. Зачем она, твоя боль, другим нужна? Чтобы пожалели? Посочувствовали? Ну, пожалеют, посочувствуют, советов целую кошёлку насыплют. Но ничего не изменится!

  Слезу все-таки выжала. Катится слеза, горькая, зараза, аж кожу на щеке щиплет. Зря жалилась, что не плачется! Плачется! Да еще как! Всё! Порыдала и хватит. Надо делом заняться. Только таким, чтобы не на людях, чтобы в одиночестве. Пойду-ка я в лес! По бруснику.

  А на улице как здорово! Денек солнечный, светлый, не в пример моим хмуростям. В небольших северных городах что хорошо? А то, что полчаса езды на автобусе и ты уже за городской чертой. Вот последний домишко на окраине притулился, а дальше, во всю ширь – тайга. Стоит себе, пёстрая, разноцветная, умиротворенная. Грязно-жёлтые листья березы еще на веточках держатся, но хлипко, подует посильней ветер, и сорвутся они, полетят и будут кружиться с ветром в танце, пока не устанут, да не прилягут на землю. И ковер соткут, такой же, грязно-жёлтый. А рябина то! Прелестница какая! Серьги гроздьями нацепила, стоит, красуется. Это она перед ёлками бахвалится. Вот, гляньте на меня, вы, как известно, и зимой и летом – зеленушками стоите, а я по весне невестой белой, летом пегая, а по осени огнем горю! Красота! Кусты шиповника вечно в обороне. Растопырились колючками, ягоды берегут. От воронья, да синиц суматошных. 

 Иду себе по лесу, чистым воздухом дышу, грусть свою под коряги забиваю. Да по сторонам смотреть не забываю. Я ж за брусникой пришла. Иду и сама своей глупости удивляюсь. Откуда бруснике взяться, если её еще в августе начисто выбрали. Стояли на базаре ушлые бабы, ведрами продавали. И чего я тогда пожадничала? Отдала бы денежку, отсыпали бы мне пять литров чистейшего витамина. Дома бы пакет в морозилку положила, и лакомилась потом студёной зимой брусничкой с сахаром. А теперь иду, по сторонам глазами зыркаю, а толку – ноль! От брусники только листочки остались. Малюсенькие, темно-зелёные. Сплелись кустики, от горшка два вершка, друг с дружкой, да под ноги зелёной перинкой легли. Одна листва, нет ягод, хоть тресни! 

  Хорошо в тайге. Тишина. И хмурость души тает под солнышком, уходит. Да Бог, с ним, с изменщиком коварным! Чего я, в самом деле? Молодая да красивая, неужто другого не найду? Да запросто! И нырну в новую любовь, как в омут! Время пройдет, может и предатель мой вернётся. Будет прощенья просить. А я посмотрю, прощать или послать…

  Мечтать хорошо, только сигнал с мочевого пузыря, мешает. В кустики идти надо. Пусто в лесу, подглядывать некому, да только завис над головой пожарный вертолёт, очаги возгорания ищет. А может просто мужики в бинокль меня разглядывают. Может, волнуются? Лежит себе молодуха на пригорке, не шевелится, то ли пьяная, то ли мёртвая… Надо рукой помахать, пусть не переживают, я живее всех живых! Махнула. Вертолёт на бочок вираж сделал и дальше полетел. Не придется мужикам моей попкой полюбоваться. Встала. Кустики погуще ищу. Вон туда пойду.

  Мама дорогая! Полянка маленькая, средь ёлок низкорослых, и вся капельками крови забрызгана! БРУСНИКА! Ягодка к ягодке! Крупная, бардовая! И на солнышке бочок её искоркой манит. Да сколь много! Ну-ка, попробую. Вкуснятина какая! Кисло-сладкая, спелая, на языке лопается, тает. Наелась. Остальную брусничку в баночку соберу. Полчаса, и готово! Пора домой. Иду обратно к дороге. Улыбаюсь. Зачем печалиться о том, чего исправить нельзя? 

 Лучше просто отпустить от себя боль, успокоиться, и веру в лучшее, как колодезной воды испить. Пусть холодно, пусть зубы сводит, но сладко, и жажды нет.

    Вернувшись в замок, Янка не пошла в свою спальню, а почти неосознанно забрела в кабинет Агра: «Вот оно теперь – моё место, чтобы тосковать, плакать и молиться, а что ещё мне осталось…» По-прежнему горел всё тот же огонь в старом камине, а его отсветы привычно отражались в разноцветных стёклышках витражей стрельчатых окон. Только теперь это уже не успокаивало и не радовало, что-то бесповоротно изменилось. Атмосфера наполнилась безысходностью. Большой дом осиротел без своего хозяина, словно орех, лишившись драгоценного ядрышка, стал просто ненужной скорлупой. Девушка попросила Диву отвести маленькую Яну на островок к бабушке. Ей не хотелось разочаровывать своё детское воплощение плохим настроением и полным бессилием, что навалилось и придавило.

 

    Небо в эту ночь было непроглядным, бархатным, самого глубокого синего цвета, какой только можно себе представить. Даже редкие мерцающие звёзды не могли рассеять эту густую мглу. Трибуны ревели в темноте так, что совсем близко, казалось, воет и шумит ураган. Лишь на самом верху, в сторожевых вышках дежурных гарпий горели слабые оранжевые огоньки. Хищные девы-птицы следили за порядком не только на трибунах, но и в воздушном пространстве над колизеем. Словно стекающие с гор светящиеся ручейки, вспыхивали один за другим по краям зрительских рядов разноцветные фонарики. Переполненный амфитеатр жаждал зрелищ и… нет, не хлеба, а крови. 

    Повсюду, выполняя гастрономические прихоти публики, сновали юркие горбункулы – дружелюбные, смышлёные двугорбые пони. Для того чтобы сделать заказ, нужно было всего лишь прошептать его в длинное ослиное ухо миниатюрного волшебного скакуна. Любая еда и напитки появлялись мгновенно, не требуя ожиданий. К тому же, большими преимуществами этих четвероногих официантов были их способности быстро летать по воздуху и говорить на любых языках, включая древнемагические. Горбункулы издревле состояли на службе при «Комиссии казней и зрелищ». Именно один из таких ярких представителей безупречного обслуживающего персонала стал прототипом знаменитого «Конька-горбунка» . Впрочем, автор описал его довольно точно, особо выделив оптимизм и обаяние, присущие милым лошадкам.  

    Прозвучал удар громоподобного гонга, оповещая о начале действа. Мягкий тёплый свет осветил особую бордовую ложу, где находился высокий ареопаг: кураторы и жрецы. Над ними на массивных тронах восседали Верховные Судьи. Их было двое: один в белой, второй в чёрной мантии. Ложа ареопага также была разделена на светлую и тёмную части. В первом ряду светлой ложи горгул увидел своих наставников Амира и Мадлен. 

    Огромная арена, поделённая на четыре равных сектора, томилась в ожидании начала кровавого обряда. Посредине поля был воздвигнут круглый подиум, на котором стояли четыре молодых горгула, каждый лицом к своему сектору. Мощные прожекторы выхватили из темноты «виновников торжества», залив светом их крылато-рогатые фигуры.

    Агр, по сравнению с остальными товарищами по несчастью, смотрелся настоящим великаном. У тех троих только-только начинали пробиваться рога, да и крылья, собственно, тоже ещё не достигли положенного размаха, хотя держать в воздухе, наверняка, уже могли. Магический народец бесстыже разглядывал выставленных на всеобщее обозрение молодых горгулов, без стеснения подмечая несправедливое несоответствие: «Тот дылда, гляньте, как Минотавр  перед новорожденными телятами! Да только будет ли толк от этого бычка-переростка?!» 

    Наконец высокопоставленный жрец-ведущий получил одобрение судей и стал зачитывать в серебряный рупор правила инициации: 

– Начальный этап «Перевоплощающая трапеза»: вкушение мёртвой плоти магического животного. Этот этап проходят трое претендентов, то есть все, кроме Агра, так как он этот этап уже прошёл самостоятельно…

    После оглашения первого пункта трибуны сотряслись от ехидного смеха, тыкая пальцами в Агра: «Оно и видно! Видать, верзила случайно сожрал кого-то и не заметил». Жрец подождал, пока зрители вдоволь накуражатся, и, насладясь произведённым эффектом, продолжил:

– Второй этап «Казнь приговорённого»: претендентами осуществляется приведение в исполнение приговора осуждённого и приговорённого магического существа, дабы воспитать в претендентах лояльность и послушание Властям Межмирья.