– Признайся, пан Лех, ты любишь жизнь?..
– Честно?
Уточнение выскользнуло автоматически, как бы помимо него.
– Так и только так, – хлопнула она в ладоши.
– Не всегда, – он был честен.
– А сейчас? – спросила девица.
– О-бо-жа-ю, – врастяжку слово оказалось таким длинным, что он задохнулся, завершив его.
Она отпрянула, стройно вытянувшись спиной, и прошептала восхищенно, совсем по-совиному округлив глазки:
– Как повезло тебе, Совенок, как подфартило… он кавалер… он все поймет…
– Я пойму… и тайну исповеди гарантирую… но до того требуется выпить, – вклинился кавалер, вынимая из бардачка авто коньяк и металлические стопочки.
– Нет – нет… никаких допингов, чисто на нервах, – девица захлопала пушистыми ресницами, и вдруг, по-кошачьи изогнув спину, кинулась к нему и выхватила коньяк, при этом выбив стопочки, покатившиеся на пол кабины. Он бросился собирать их у ее ног, в ходе поисков уткнувшись лицом в обтянувшую колени девицы шелковистую ткань юбки. И она отпрянула по сиденью к самой дверце кабины.
– Юбочка из плюша? – игриво спросил он, выпрямляясь со стопочками в руках.
– Фу, пан Лех, это ж не плюш, а шелк… и твой коньяк тоже фу…
Совенок брезгливо скривила губы. Но озабоченный кавалер оставил ее «фу» без внимания – стаканчики были у него, теперь надо было вернуть коньяк.
– В лучших домах Лонд`она котируется этот парасковейский коньячок пять звездочек… насчет чего дама, видимо, не в курсах…
Он отвлекал ее внимание, но Совенок, будто читая его мысли, спрятала коньяк за спину. Это могло считаться приглашением к вольной борьбе, и кавалер тут же осуществил изъятие коньяка, в процессе ближнего боя приятно удивившись непротивлению дамы. Боя, как такового, вообще и не было, коньяк был добыт без всякого насилия с его стороны, можно сказать, добровольно отдан.
– Однако какая ты угловатая, – невольно озвучил он впечатление от ее маленького тела, состоящего из одних углов. И тут же смягчил тон:
– Но, Совенок, ты дама истинная… сдалась без боя… насилие оскорбило бы настоящую даму…
Он хотел продолжить, но, не договорив, умолк – дама зарыдала… Да так нелепо, беззвучно, не закрыв, как водится, ладонями искаженное плачем лицо…
Он знал эту девицу только пару недель, но когда она, новенькая санитарочка, вошла в операционную с подготовленной к операции сиамской кошечкой, он, рассмотрев ее взлетевшие углами брови и забавную гримасу удивления на лице, подумал: «Совенок спросонок…». Так и стал звать ее – Совенок, и девица не протестовала.
– Я – Совенок…тогда ты кто? – сразу перейдя на «ты», хрипловато спросила, поправляя волосы на висках, будто в ужасе хваталась за голову беспомощно растопыренными пальцами. И в тон ее фамильярному «ты» он представился:
– Я?.. я – Лёха, – почему-то вспомнил он свое армейское имя, и по-гусарски браво козырнул рукой в хирургической перчатке.
Она оценивающе взглянула и проговорила по слогам:
– Лё – ха…
А потом, со своим забавным акцентом, продолжила:
– Нет… ты кав`алер… будешь называться пан Лех.
Вскоре пану Леху открылась редкая пригодность санитарочки, когда приходилось укрощать агрессивных пациентов, вроде той злобно скалившейся черной дожицы, похожей на слюнявую пантеру… Эта опасная пациентка только после нежных шепотков Совенка стала тише воды, ниже травы, поддавшись последующим процедурам. После такого доктор Алексей Антонович, прежде не знавший равных себе в укрощении болящих животных, зауважал новенькую.
Но эта сегодняшняя поездка с ней была экспромтом. Рабочий день закончился, и он уже готов был отъехать, когда девица выбежала из клиники, оглядываясь по сторонам, будто ожидала кого-то. Ему стало интересно, кого, и он задержался, а когда этот кто-то не появился, то решил, что сейчас самый удобный момент для неформального сближения с санитарочкой. Он подрулил к ней, приглашающе открыл дверцу, и она, ни слова не говоря, легко, как-то по-птичьи, впорхнула в авто.
Было забавно, что эта молчаливая девица, усевшись, вдруг разговорилась и сразу стала требовать от него признания в любви… Но не к ней, а к жизни.
В авто было свежо от ее духов с неожиданным огуречным ароматом, простым и легким, и это взволновало, захотелось праздника, и вспомнилось о припасенном для таких экспромтов коньяке…
Но эти ее внезапные слезы были ни к чему и вспыхнувшее в пане Лехе гусарство погасло, и он сразу почувствовал себя Алексеем Антоновичем К., и прочее, и прочее... Это «прочее» не относилось ни к Лёхе, ни к пану Леху. Слезы девицы могли затронуть только доктора – ветеринара Алексея Антоновича К., осложнив симпатичные чувства его к новенькой санитарочке.
«Индийское кино – не моё кино… так что кина не будет», – решил он, с некоторым сожалением пряча в бардачок неиспользованный допинг.
Однако легко сказать – кина не будет. Не тут-то было. Беззвучные рыдания Совенка переходили в жалобные вскрикивания, резали слух… И тогда он сделал проверенный жест – потянулся обнять ее, приговаривая раздраженно:
– Ну-ну, Совенок, заткни фонтан… будь добра, заткни…
И девица, отклонившись от его рук, мгновенно умолкла, исподлобья глядя покрасневшими от слез глазами:
– А зачем допинг пану… пан Лех сказал, что любит жизнь...
Так как она засомневалась в жизнелюбии кавалера, тому пришлось повторить:
– Я люблю жизнь… а под шафе так даже обожаю…
И другие слова во славу жизни уже готовы были, но застыли они на губах, когда дама энергично выпалила:
– А я так ненавижу…
И взглянула с опасностью в глазах:
– Да-да… ненавижу… и нужно мне скорее туда, где и надо ненавидеть…
Экзальтация эта была женскими нервами и Алексей Антонович успокаивающе, как с пациенткой, пожурил:
– Совенок, ты бы так прямо и сказала: «Довези меня, пан Лех, туда-то и туда»… и без индийских слез тебя бы я довез, – неожиданная рифма приятно удивила, но девица и не заметила ее.
– Никаких таких индийских слез, – сказала, – я ж сама западенка*…
– Ах, так ты еще и нездешняя,– почему-то задосадовал пан, – и куда тебя, нездешнюю, нужно доставить быстро?
Его уже тянуло домой – войти, сбросить пиджак с назойливым запахом огуречных духов, и бегом в ванну, под душ: горячий – холодный, кипяток – лед…
Но, тяжело вздохнув, он тронул авто…
Ей нужно было куда-то за город, адреса она не сказала, и он вел авто, слушая ее указания, не удивившись даже, когда углубились в пригородный лес, где на каком-то повороте лесной дороги она сбилась с пути и пришлось возвращаться, и девица заволновалась…
Злая драматичность в ее голосе грозила рецидивом рыданий, чего Алексей Антонович опасался особенно, и пришлось успокаивать ее, мол, что за беда, найдем, Совенок, верную дорогу. А она нервно твердила про время, которое выйдет, и – всё… и – всё…
Это ее «всё» с каждым повтором обрастало каким-то туманным подтекстом.
– Что всё? – ожидая уточнения, Алексей Антонович замедлил движение авто, с прихлынувшим удовольствием вдыхая запах хвои. «Нет худа без добра, – подумал,– когда б еще выбрался в лес… пусть и с чумовой девицей… но романтика ведь, пан Лех…».
А Совенок, не отвечая на вопрос, сосредоточенно изучала местность и, наконец, на нужном повороте указала энергичным жестом полководца, направляющего войско:
– Туда, пан Лех, туда… прямо…
Эта внезапная ее энергичность вернула Алексея Антоновича в реальность сумеречных блужданий по лесу под командирством девицы, похожей на сонного совенка. Это уже была не романтика, а чистый абсурд.
И на какой-то очередной просеке, освещаемой уже лишь светом фар, он решительно остановил авто.
– И где это мы? – спросил, поворачиваясь к девице и холодно, в упор, глядя.
А та, лихорадочно взглядывая на часы, бормотала:
– Пшепрашам**… скорее…пшепрашам пана…
Западенские словечки применялись ею и в клинике, но Алексей Антонович по-докторски строго пожурил:
– Это что за кошачье шипенье?
Он как-то сразу устал, его праздничные ожидания безвозвратно улетучились... Шипя по-кошачьи, сдувался воздушный шарик докторской романтики... И, как бывало в сильном душевном расстройстве, Алексей Антонович мелодично забасил:
– Крутится-вертится шар голубой, крутится-вертится над головой…
Мелодия звучала успокоительно, и он продолжил:
– Крутится-вертится, хочет упасть, кав`алер крайне желает узнать, в какие-такие дебри дама завела его … он также жаждет уточнения, зачем …
– За тем поворотом… там… там всё, – голос Совенка окреп, и она, молитвенно сложив ладошки, попросила:
– Пан Лех скоро узнает... только пусть скоренько едет…
И действительно, вскорости Алексей Антонович, по знаку Совенка остановив авто, шагал за ней по лесной дороге, освещая путь пригодившимся фонариком на брелоке с ключами. По тому, что сухой хвойный дух заменился влажным ветерком, он понял, что где-то рядом вода. Вскоре и вправду между деревьями показалась река, и в медленных ее водах плывущими язычками пламени отражались ночные звезды.…
Они находились на высоком речном берегу, и, отойдя к краю берегового утеса, девица остановилась, вырисовываясь одиноким силуэтом на фоне неба. Пан Лех, двинувшись к ней, едва не влетел ногой в оказавшуюся на пути яму, охнув, забалансировал на ее краешке, и, удержавшись, почему-то повторил недавнее шипение Совенка:
– Пшепрашам … пшепрашам….
На его голос она резко обернулась и, рванувшись к нему, воскликнула с неожиданным надрывом:
– Повтори… повтори, пан Лех …
И тот раздраженно, как бы со стороны, вдруг увидел весь абсурд происходящего: лес… какая-то река … какая-то девица…случайная яма, в которую он едва не угодил… А теперь эта чумовая девица еще и просит повторить непонятно что, то ли его цирковой трюк на краю ямы, то ли шипящее ее западенское словечко.
И пан Лех расхохотался…
Совенок, застыв на месте, замахала руками, будто брезгливо отшвыривая от себя вещественную субстанцию его смеха, но вдруг, жалобно вскрикнув, рванулась к яме.
А пан никак не мог досмеяться, однако сквозь смех попытался предупредить девицу:
– Осторожно…тут яма…опасно…
Но та, будто не слыша, продолжила свое опасное устремление, так что Алексей Антонович, желая уберечь ее, настиг девицу только у самого края ямы. К его удивлению Совенок, вовсе не обрадованная спасением, стала вырываться, шепча страшные слова:
– То, пан Лех, моя могила…
И повторяла те слова … И повторяла…
А затем, вцепившись в пана мертвой хваткой, будто пыталась удушить его в конвульсивных своих объятьях, зашептала:
– Пан Лех, ты меня там закопаешь и всё… и всё…и сровняешь землю, и никто не узнает… а письмо я тебе оставлю… вот…
Откуда-то из кармана юбки девица достала конверт, но её руки ходили ходуном, и она никак не могла достать объявленное письмо. Алексей Антонович облегчил ей задачу – осторожно отнял конверт, открыл его и вынул листок бумаги, слегка помятый и дохнувший огуречными ее духами.
Почему-то этот запах духов тоже показался смешным, но Алексей Антонович только сдержано хохотнул, разворачивая бумагу. Свет фонарика выхватил короткий текст: «В моей смерти виновата сама я», причем слово «смерти» было дважды подчеркнуто… А внизу стояла замысловатая роспись и дата.
И тут до него дошло… Что это всё всерьез… Что он должен Совенка, эту девицу с угловатым телом и угловатыми тоже бровками засыпать сырой землей в этой ее самодельной могилке на речном кургане.
Алексей Антонович, подойдя к краю ямы, осветил глубь ее фонариком… И тут ключи, висящие на фонарном брелке, звякнули, напомнив о легкомысленно брошенной им где-то другой своей жизни… И стало отчаянно жаль эту прежнюю жизнь, будто этим колокольчиковым звоном она прощалась с ним, бросая здесь, в ночном лесу, перед неровно вырытой ямой с дном, покрытым кудрявящейся травой…
– И курган сама нашла… и копала сама, – прокомментировал он деловито.
– Сама… всё сама…
Показалось, что девица опять готовится прослезиться.
– И траву сама подмостила? – заторопился он отвлечь.
Она утвердительно тряхнула головой, но теперь ему показалось, что девица злится.
– Конечно, надо было подмостить… ты же дама… чтоб мягенько даме было… а меня могильщиком назначила… голыми руками взяла … села ко мне, ничего не подозревающему, а сама в это время мечтала прилечь на эту мягенькую травку в черную могилку на классическом крутом кургане над речечкой … и на меня свою гибель повесить… под криминал подвести…
Это двоедушие Совенка потрясло вдруг Алексея Антоновича так, что он, обернувшись к понуро стоящей девице, зло схватил ее за плечи и возмущенно выдохнул:
– Так ты… так ты…
И не мог он, смятенный, больше ничего сказать, чтобы хоть словами облегчить многогранные свои чувства.
А Совенок, воспользовавшись его смятением, как-то ласково освободившись, в один прыжок оказалась в яме, так что он не успел… Он ничего не успел сделать, чтоб удержать ее… И уже оттуда, из этой ямы, она спокойно выложила Алексею Антоновичу это самое «всё».
А всем было то, что через двенадцать минут у нее случится мгновенная безболезненная смерть, как обещала ей продавшая яд западенка-знахарка. И тогда ее, бездыханную, пан Лех забросает землей и замаскирует могилу… А ему придется это сделать, чтобы на него не вышли с допросами, если ее случайно найдут… Именно ему припишут ее смерть, отыщутся свидетели того, как садилась она в его машину у клиники. Так что пану Леху в собственных же интересах придется всё оформить так, как говорит она…
Алексей Антонович, устроившись на еще не остывшей хвое рядом с ямой, все это выслушал… Над ним сияли звездочки, продырявившие однородную черноту небес…Из ямы шел живой запах земли и травы, и долетал ветерок огуречных духов… И уже не вслушиваясь в исповедальные откровения девицы, он о чем-то думал, с мысли на мысль перескакивая, как и взгляд его перепрыгивал со звезды на звезду…
А когда б записать те его мысли, он и сам удивился бы лихому разнообразию мыслительности своей в эти двенадцать трагических минут умирания девицы Совенка…
Но в конце концов после хаотичного мельтешения мыслей на передний план вдруг вынесло воспоминания о давней его поездке в горы западенские, на лыжное катание… И так ярко всплыли детали того вояжа: лагерь туристический на склоне горном… домики деревянные… столовая… И спортплощадка перед столовой, где при сытом любопытстве отобедавшего народа он в кулачном бою нокаутировал соперника своего, танкового лейтенанта, приехавшего вместе с застенчивой дивчиной-киевляночкой, возбудившей в Лехе-студенте такую страсть, что хватило ее на победный раунд в рыцарском турнире с хлипким танкистом… И та застенчивая дивчина с яркой достоверностью вспомнилась, восстала перед внутренним взором Алексея Антоновича со всей нежностью своего облика незабываемого …
И тут, при ближайшем рассмотрении, у киевляночки вдруг обнаружились под угловатыми бровками глаза сонного совенка!
Именно после этого открытия и грянул гром над Алексеем Антоновичем! Как его взгляд перескакивал со звезды на звездочку, так и его мысль от дивчины-киевлянки скакнула к Совенку, голос которой из могильной ямы в тот момент вносил нежную музыкальную ноту в лесные шорохи и звуки… И подумалось пану Леху, что видно эта чумовая девица не случайно явилась в его жизнь, а чтобы напомнить о той студенческой его страсти…Чтоб вспомнил он, как после кулачной дуэли соперников киевляночка со всей своей нежностью кинулась врачевать раскровавленный нос поверженного танкиста прямо на глазах Лехи-победителя, угоравшего от ревности…
И Алексей Антонович в угаре вспыхнувшей вдруг ностальгии по молодости и любви вскочил с лихостью восставшего из пепла прожитых лет Лехи-студента, и, потянувшись телом до хруста в костях, заглянул в яму… А там Совенок, присев на травку и обхватив коленки руками, чувствительно бубнила длинную легенду своей коротенькой жизни…
– Двенадцать минут прошли, Совенок, – перебил ее Алексей Антонович, – а ты, как видишь, живехонька, если бубнишь… или восстала из мертвых, или надула тебя знахарка… а, небось, за немалые деньги облапошила… но, спасибо ей, спасла она твою душу… а тело твое, так и быть, я спасу, вытащу из могилки… кстати, скажи, чего это ты решилась тайно пробраться на тот свет… чтоб никто не узнал, где могилка твоя, что ли?.. так это ж только в сказках можно на тот свет перебраться безболезненно – мгновенно… а в жизни смерть еще отработать надо… поверь, что даже самая безгрешная ветеринарная особь, и та отрабатывает… я в этом деле не одну собаку съел… однако для интереса попытайся озвучить не личные свои, сугубо девические, причины, а именно концепцию изобретенного тобой способа умерщвления.
– Могу, – глухо донесся из ямы голос Совенка, – во-первых, на кладбище теснота… оградки… цепи…
И после паузы уже громче добавила:
– А, во-вторых, не упрятанный в могилку человек вроде и не умер… остается бессмертным…
– Ого, – протянул озадаченно пан Лех, – так ты и на тот свет хочешь, и бессмертной остаться желаешь… ловко придумала… какие ж тараканы в голове твоей нездешней, – изумился Алексей Антонович.
И, помогая выползти из обваливающейся ямы, опасно притихшей девице, предупредил:
– Ну-ну… давай обойдемся без слез, Совенок…жизнь продолжается, что вообще интересно само по себе, как пример, не скажу – эталон, – вспомнились ему застрявшие в памяти чьи-то строки.
– И наш шарик голубой с орбиты не сойдет, сколько не дырявь его персональными могилками, – добавил Алексей Антонович, убедительно завершив:
– Крутится-вертится шар голубой… жизнь – это не расслабуха, а бой…
А уже сидя в авто и прислушиваясь к успокоительному ворчанию мотора, он с каким-то смешливым удивлением наблюдал, как Совенок, едва восставши из мертвых, как ни в чем ни бывало, опрятно отряхивается.
К оглавлению...
