«За пределами аудитории» (сборник статей) Юрий Бондаренко

ВАМ ЭТО ЧТО-ТО НАПОМИНАЕТ?

 

 В жизни бывают поразительные совпадения. А кто-то может назвать это и иначе. В самом начале января почти день в день (а, может, и точно, день в день) с прошумевшими на весь мир событиями, я совершенно случайно взял с книжной полки книгу С.Д. Артамонова «Литература древнего мира», изданную в 1988 году издательством «Просвещение» и предназначенную для учащихся старших классов.

 Казалось бы, ну что такого можно для себя открыть или хотя бы вспомнить в добротной, но, все-таки, детской книжечке?

 Судите сами. Листаю. Открываю раздел о литературе Рима и натыкаюсь на эпиграф. Петроний. Желающие узнать о нем подробнее могут порыться в Интернете. Я же процитирую маленький фрагмент из «Словаря античности», переведенного с немецкого и опубликованного на русском в издательстве «Прогресс» в 1989 г. Обращаю на это внимание: немецкие спецы отличаются своей дотошностью, скрупулезности. И вот что там сказано:

 Петроний… – римский писатель, чиновник на высоких должностях, представитель римского общества, как придворный Нерона «арбитр изящества», в 66-м г. принужден Нероном к самоубийству за предполагаемое участие в заговоре…» Известен своими остроумными и колоритными произведениями. (с.427).

 И вот, как он, человек не посторонний для Империи, размышляет о Риме: «Весь мир находился в руках победителей – римлян. Они владели и морями, и сушей, и небом, усеянным звездами, но им всего было мало! Их тяжело груженые корабли бороздили моря. Если им встречался укромный залив и неизвестная ранее область, где, по слухам, были золотые рудники, местные жители объявлялись врагами Рима, и судьба готовила им опустошительную войну, чтобы римляне могли овладеть новыми сокровищами» (С.Д.Артамонов, с.169)

 Мне это напомнили шутку из Интернета, звучащую примерно так: «В Антарктиде найдены запасы нефти. Пингвины обвиняются в том, что они международные террористы. С вытекающими из этого выводами.

 А Вам слова римского чиновника, жившего две тысячи лет назад, ничего не напоминают?

 

 

ДЕЛО В ЧЕБУРАШКЕ?

 

 Возвращаюсь из Астаны и получаю не совсем обычное письмо от женщины, с которой мы давно в переписке. Профессиональный журналист, она давно уже в Германии, но не отрывается от нашей жизни. И, надо же! – Даже там, в Дальнем Зарубежье замечает выступление именитого автора (вроде бы, Изборский Клуб, вроде бы 16 января – как раз день моего возвращения). Эффектное выступление, посвященное движению советской образной мысли и советских, а теперь уже российских идеалов, от Буревестника к Чебурашке.

 Оговариваюсь «вроде бы», потому, что во Вселенной фейков и игр так называемого ИИ сложно сказать, точно ли так говорил и делал то-то и то-то такой-то конкретный человек. Эта сложность не нова. Но сейчас она особенно наглядна.

 И, все-таки, раз уж этот полет образов от Буревестника к Чебурашке явил нам взмахи своих крыльев на просторах Интернета, подумать есть над чем.

 И что же здесь мне показалось «показательным»? (Извините такую игру слов).

 Как и в дуэте Черниговской и Асмолова, и как в немалом числе масс-медийных интеллектуальных или около интеллектуальных шоу доминирование хайпа над собственно логикой и громкости звука над мелодией мысли.

 Хотя сам образный ряд, выплеснутого в интернет текста, если и не совершенно нов, то выразителен.

 Проследим за движением цепочки мысле-образов.

 20е годы обозначены, как эпоха титанизма. Здесь герой и объект подражания Буревестник. Тут же Маяковский и иные. Это ниспровергатели, сбрасывающие Ветхого Человека с корабля современности, «строители нового онтологического горизонта».

 Образно. Выразительно. Хотя уже тут спотыкаешься о символическую деталь: «строителей нового онтологического горизонта». Да, метафоры имеют полное право на свое место в мире социально-философского анализа. Но и у них есть соответствующие «правила игры». Говорить о «строителях … горизонта» примерно то же, что о «плывущих по канату» или «марширующих по морским водам». Перед нами характерный микропример Слов, выскакивающих за пределы смысла. Так, как, если бы шахматные фигуры выскакивали за пределы доски…

 Но двинемся дальше. А дальше – 30-е – 50-е годы ХХ века. Сталинский монументализм. «Парадигма смещается в сторону империи. Архетипом становится Павка Корчагин. Идеал этого времени не столько ниспровержение, сколько жертвенный строй, тотальная самоотдача своему народу и социуму».

 Поневоле вспоминается уже мной самим, как громкое эхо той эпохи могучая песня «Жила бы страна родная, и нету других забот»…

 А что же дальше?

 «Оттепель» почему-то не заметил. Может, не доглядел. Хотя она принципиальна. А вот за нею…

 70-е – 80-е. Фундаментальное обрушение и энтропия идеалов. Именно в этот период позднего застоя, на фоне разложения смыслов возникает зловещая фигура «голубого вагона», «голубого вертолета и их пассажиров» Перед нами своеобразная «демонология застоя» и «Чебурашка, как симулякр»…

 И вот – Второе пришествие Чебурашки. «Куда мчится этот «голубой вагон»? Какова телеология этих странных существ? Их будущее – абсолютная тьма».

 А ведь, согласно автору, этот образ сейчас едва ли не единственный объект нашей национальной гордости, что внушает говорящему «глубочайшую метафизическую и эстетическую тревогу»…

 Не буду здесь иронизировать и высокомерно посмеиваться. При желании в Чебурашке можно усмотреть шаржированный образ российской тусовки-богемы, которая катится, просто катится по накатанным рельсам шоу, искрящимся золотыми дождинками. И, наверное, такие «чебурашки» не так уж безобидны.

 Но, вспоминая 70-е, я сам вижу нечто другое. И главное тут не то, что я лично вижу как-то иначе. Это естественно и этим никого не удивишь. Главное, как мне кажется, в ином. Не просто в смещении акцентов, а в подмене образного ряда. А это уже приближает нас к образу старика из «Декамерона», который, наделяя наследников-сыновей кольцами, двум из них дал внешне похожие на третье кольцо, но поддельные.

 Чебурашка может быть уместен для шаржирования образа сегодняшней российской тусовки, но для обрисовки 70-х? – Тут большой вопрос.

 Здесь я вижу, скорее образы «героев», точнее «вне героев» из «С легким паром», «Служебного романа», … «гражданки Никаноровой» и целой серии миров «Простых людей». – Своеобразного отдохновения от пафоса. Отдохновения, столь естественного, согласно, навеянной даосизмом, концепции «вдоха-выдоха». Ну, нельзя же неустанно маршировать! Нельзя же стоящий на запасном пути бронепоезд все время держать под парами!

 Тут перед нами сложнейшая социально-психологическая и культурологическая проблема.

 С точки же зрения самого обычного читателя (такого, как и я) «Изборское» смещение образных рядов – своеобразный постмодернистский пример «путаницы» (скорее всего, невольно постмодернистский).

 Почему? – Да потому, что следуя за голубым вагоном и Чебурашкой при анализе целого исторического периода (скажем, «застоя») мы точно так же будем вправе задать вопрос: а куда это несется Емеля на своей печи, да еще и давит при этом множество народу? Вот ведь эгоист: ради своего жениховского зуда и брака с царевной, готов на все наплевать. Не это ли образ всяких там революционеров, да и просто тусовщиков?

 А пушкинский Балда? И прочие, и прочие, и прочие. Какой простор для фантазии. И замечательный простор. Ведь образы, метафоры на то и становятся образами и метафорами, чтобы из них, как из кресала, можно бесконечно высекать все новые и новые искры смыслов.

 Вспоминая же, наконец, о современности и будучи не вправе категорически судить о доминантных образах сегодняшней России (я, все-таки, волею судеб оказался в числе ее соседей) представляю отнюдь не Чебурашку.

 В сказочных мирах, постоянно врывающихся в миры и Казахстана, и бесконечные сериалы о богатырях, и «Иван-царевич и Серый Волк», и, наконец, «Маша и Медведь». И сколько же подрывного, разъедающего при желании можно найти и здесь. Один только Самсон, напоминающий персонажа Эдгара По («Человек, которого разрубили на куски») А властители, как забавные персонажи?

 Но ведь можно взглянуть и иначе. – Перед нами свежая струя российского искусства. Герои, снятые с пьедесталов. Вляпывающиеся вечно в какие-то «ситуации». Герои со слабинками. Но такие живые и, по-своему привлекательные.

 Может быть, своей «обычностью» они кому-то напомнят кино-Чапаева? – Чапаева, который оттого-то и стал всенародным любимцем, да в придачу еще и героем анекдотов, что был героем без пьедестала?

 Но это уже тем для отдельных, Ваших собственных размышлений.

 

 

ЗА ПРЕДЕЛАМИ АУДИТОРИИ

 

 Это – не статья и даже не эссе, а скорее контуры одного из серии подкастов, которые я несколько задиристо назвал бы «Ай, Моська!» Задача таких подкастов – пытаться аналитически, со стороны отреагировать на позиции или обмолвки интернет-лидеров, которые, даже грамотнейшие и образованнейшие, сплошь и рядом оказываются лидерами Своей Тусовки и как только выходят за ее пределы и за пределы своей компетенции, видятся уязвимыми. Главное же – чтобы, к такой школе «антипьедестального» видения, видения людей, а не кумиров в колыбельках мини-культов, могли подключаться и студенты, и все стремящиеся хотя бы в ряде сфер самостоятельно осмысливать себя и окружающее.

 Трамплин для соразмышлений и возможных возражений в этом подкасте – не самая «свежая», о есть прочитанная ранее, лекция Владимира Легойды «Наука, искусство и религия, как способы познания мира».

 Слово «свежая» не случайно взято в кавычки. Тема и звучащие в ней проблемы всегда свежи.

 Но почему Легойда и какова цель подкаста?

 Цель для предлагаемой серии специфическая. Именно в этом подкасте главные акценты не на «ахиллесовых пятах», а на многоцветности самих проблем. Тем более, что заочная полемика с Легойдой – полемика обычного формата была бы не совсем честной. Ведь одна коротенькая лекция, даже с учетом ответов на вопросы – слишком сжата в сравнении с курсом лекций, читаемых Владимиром Романовичем. Поэтому элементы полемики здесь – лишь составляющая стремления к расширению поля мысли.

 Скажу сразу: на многие принципиальные вопросы я смотрю иначе, нежели Легойда. В том числе и потому, что мы – в разных социальных мирах и в разных системах отношений. Надеюсь, что при своей великолепной генетике Владимир Романович доживет до тех времен, когда о многом, также, как и о письме Татьяны к Онегину, будет судить иначе. Все мы в чем-то меняемся.

 Если же говорить о просто человеческом, то я помню Легойду еще энергичным изящным мальчиком в НОУ – Научном обществе учащихся. Мальчика-соседа, который как-то незаметно превратился в статного юношу, преобразившегося с годами во внешне крепкого, но не громоздкого мужчину. Человека, встречи с которым мне всегда были интересны.

 А вот к Вяземскому после одного из его интернет-выступлений, мягко говоря, отношусь резко критически. Но здесь мировоззренческое неприятие идет в упряжке эстетики.

 Что же касается собственно сжатой лекции Легойды, было бы замечательно, если бы, хотя бы фрагментарно, она могла использоваться (в элементах записи) на занятиях в вузах и колледжах. В сравнении со многими кумирами островков интеллектуальных тусовок Легойда имеет для меня то преимущество, что он – в этой конкретной лекции– «играет на своем поле». Он в теме. Его эрудиция «по делу». А чисто технически, дидактически, педагогически сама лекция – наглядный урок того, как уместно преподавать. Как быть понятным и при этом четким. Хотя можно ли быть понятным, не будучи четким?

 Говоря языком боксеров. У Легойды отличный тайминг. Как преподаватель он замечательно чувствует время, и успевает очень многое, причем в завершенной форме, довольно краткое выступление. Примечательно и умение разграничивать грани своей компетенции и не «вилять», там, где у выступающего нет в данный момент четких ответов. Уже только это – уместная школа для молодых…

 Но что я подразумеваю под «своим полем»? – ТО, что, к сожалению, многие интернет-кумиры вольно или невольно оказываются в ролях «Докторов-Всезнаек». Скажем, страстно стремясь к Истине, то набирают груды вроде бы фактов, свидетельствующих о вековой агрессивности России. То судачат о русских, как о народе рабов, который все никак не может выбраться из пеленок крепостного права.

 Меня здесь коробит не отношение к русским, либо кому-то еще, а ограниченность мышления. Да, история Московии, Российской империи, СССР – это и история войн. А что история Франции, Англии, США и т.д. – истории вне войн? Я это упоминаю не для того, чтобы воскликнуть: «Взгляните на себя, прежде, чем пенять на других». Совсем нет. А для того, чтобы напомнить: история и вся наша жизнь объемна, и трезво (хотя и субъективно) смотреть на исторические процессы, можно лишь выходя за пределы отдельных государств и культур. Как и миры биологии. Скажем тигры – мясоеды. А львы? И даже шакалы и гиены тоже мясоеды. Так, наверное, уместно познавать фауну, не сводя свое «познание» лишь к изучению тигриных когтей и клыков…

 А теперь прикоснемся к составляющим разговора, проблемам, прозвучавшим в лекции, к вопросам, ответы на которое не только в одном выступлении, но и в целой серии (равно, как и в этих катких заметках) навряд ли могут быть исчерпывающими.

 

Составляющая первая. Наука и ее специфика.

 «Наука стремится отсечь случай, субъективное». Ее цель – устремленность к объективным знаниям. Знаниям, которые приращиваются и могут меняться. Пример из лекции Птолемей и Коперник.

 Не полемизируя, а договаривая, возможно, недосказанное, хотелось бы добавить для студентов и слушателей в целом: Одна из главнейших особенностей науки – ее устремленность в будущее. И вторая, от нее неотделимая – это система поисков новых знаний и идей.

 Самореклама нехороша. Но тут сошлюсь на свою книжечку, у которой, думаю, не было ни одного читателя «По ту сторону науки. Книга 1. На перекрестке тайн и иллюзий», где речь идет о феномене паранауки. Брошюрка о паранауке уже была целиком готова к выпуску в Москве, в издательстве «Знание». Но «посыпалась» страна. Посыпалось издание. Чтоб зафиксировать авторство, выпустил микроскопическим тиражом в Казахстане.

 Одна из составляющих этой книжечки – мысль о стадиях отдаления от науки своего (то есть нашего времени). Первая стадия, на которой наука уже становится паранаукой – «рецептурное мышление». Это стадия, на которой остаются «данные», «факты», но отсекаются пути, способы получения информации, выводов, выстраивания концепций и гипотез.

 «Элементарно, Ватсон». Но принципиально. «Рецептурная наука» на индивидуальном, групповом и общественном уровне становится объектом веры. Наука же всегда включает методологию поисков новых и проверки «старых» знаний.

 

 Вторая составляющая – искусство. По лекции, если наука направлена на окружающий человека мир, религия – на «предельные вопросы», то искусство «субъективно от начала и до конца». Оно направлено внутрь человека. Для него главное – передать внутреннее. Как не без подколки заметила в мимолетном разговоре одна молодая дама, если «главное передать внутреннее – это пищеварение, а не искусство. А искусство – это передать разное».

 Кто прав?

 Мне ближе второе. Это не значит, что сказанное в лекции абсолютно неверно. Просто в лекции сделан акцент лишь на одной из ипостасей искусства, точнее, на одной из его областей. И акцент допустим. Но, подобно тому, как Казахстан не сводиться лишь к Астане, а РФ – к Чукотке или Москве, так исторически и пространственно искусство или то, что именуем таковым, потрясающе разнообразно.

 И здесь перед нами безграничное поле для размышлений, которые не втиснуть в одну сжатую лекцию. Только вспомним вместе хорошо известный пример, упомянутый и в лекции: состязание двух античных (?) художников, когда один нарисовал плоды и на них слетелись птицы, а второй – занавеску. Нарисовавший плоды признал себя побежденным. Потому, что ему удалось обмануть несмышленых птиц, а второй обманул мастера, который принял нарисованную занавеску за реальную.

 Далее звучит интересная мысль о том, что похожесть – вообще не про искусство. Звучат и ссылки на авторитетов. Здесь есть, над чем думать. Но мне кажется, что исторически, все-таки, бывало по-разному. Сходство было и остается важнейшим показателем мастерства и таланта. Другой вопрос: как понимать и воспринимать «сходство»? – Ведь может быть масса правдоподобных деталей – а с искусством что-то жидковато. А может быть минимум черточек либо красок – но окажется схваченным что-то очень существенное.

 Более того, специфика «самовыражения» тоже ограничена множеством самых разных факторов. Так, например, в «Александре Невском» (фильме, захватившем меня с детства) масса событийно не подтверждаемых деталей, вплоть до слияния эпизодов «Ледового побоища» с эпизодами из Невской битвы и т.д. Но фильм получился целостным. А вот, если бы в фильме Александр Невский валил своего противника с коня броском гранаты, а в историческом романе Дмитрий Донской, лежа на Куликовом поле под срубленной березкой, говорил бы Боброку , пользуясь, хотя бы «Нокией», когда вводить в бой засадный полк, тогда многие 

покрутили бы пальцами у виска. Разве только авторы не ставили какую-нибудь авангардистскую комедию.

 Существенно и еще одно, упомянутое Легойдой – «Черный квадрат», названный в лекции антииконой. Здесь, опять-таки, не для полемики, а для уточнения собственным студентам, я бы добавил: Икона – это образец религиозного искусства (пока мы говорим только об искусстве). «Черный же квадрат», по моему глубокому убеждению – за пределами искусства. Это – Акция, социальный феномен. Если хотите – вызов. По сути близкий сожжению той или иной книги, включая даже и сожжение священных книг. Тут ни о каком искусстве и речи быть не может. А если что-то и вещается – то это словесный смог – не более того.

 Здесь – благодатный полигон для отточки собственных вкусов и собственной мысли.

 Очень интересны моменты, сопряженные не просто с субъективностью, но и сугубо личным восприятием искусства. Скажем, когда смотрят один и тот же фильм, а эмоционально реагируют по-разному. С юмором, замечательно дано.

 Но для размышлений остается оставшаяся в тени сторона – организация и индивидуальных, групповых и массовых эмоций, когда индивид восклицает: «Я счастлив, что я этой силы частица». Те же марши, да и не одни они, тоже искусство. Но искусство, направленное уже на единение эмоций.

 Итак, осталось еще немало того, что достойно Ваших собственных поисков. И спасибо тому, кто открывает нам для них дорогу.

 

Третья составляющая, третий путь – это, по лекции, религия. Религия обозначена, как попытка найти свою глубинную сущность вне конкретной личности (обладающего определенным телом индивида). 

 Язык науки требует договоренности о терминах.

 Язык искусства – язык – метафор – «переноса»…

 Язык религии – символы, что нас соединяют.

 Очень уместным видится упоминание Лосева: религия – всегда то или иное самоутверждение личности в вечности. 

 Легойда же тут акцентирует внимание на том, что религия – способ получить дополнительное измерение. Централен здесь вопрос о смысле, о том, как жить, выводящийся из вопроса о смерти.

 И вот тут-то, мне кажется, стоит кое над чем задуматься глубже. И обозначить то, что лектор недосказал. Он просто физически за такое сжатое время не мог этого сделать.

 Мне видится: централен или чрезвычайно значим не вопрос о смерти, хотя особенно в средневековой европейской культуре упоминания о краткотечности земной жизни были важнейшей составляющей тех духовных миров. Но, если смотреть на многообразие форм религии с высот веков и тысячелетий, то смерть и гибель – лишь Большой Переход из одной формы бытия в другую. Где-то этот переход может быть напрямую сопряженным с тем, как некто уходит из этого пласта бытия. На Востоке, там, где смерть – лишь звено в цепи превращений (говорю по памяти) уже последняя мысль может иметь отношение к специфике будущего рождения, к тому, в каком теле уходящий возродится вновь. А у викингов особое значение придавалось смерти с мечом в руках. В таком случае, как верили, как полагали, погибшего ждала Валгалла – своеобразный рай, где не было недостачи мяса.

 Даже древнеегипетская «Книга мертвых», если быть более точными, – это книга Перехода в иные формы бытия. И для исследователя, да и для любого из нас главная проблема не в самом переходе, а в двойной спирали: 1) В том, каковы, согласно тем или иным представлениям, формы последующего бытия конкретных людей; и каковы пути к достижению наиболее привлекательных форм. Религиоведение, будь оно светским или религиозным, как у А. Меня, окунается в это многообразие. И здесь еще по сей день немало проблем и тайн.

 Кроме того, забота о захоронении умерших связывалась не только с помыслами о вечности, а и со страхами перед ушедшими в мир иной, с попытками задобрить их, чтобы обеспечить поддержку предков, их духов в этом, посюстороннем мире…

 Это – очень поверхностные комментарии для тех, кто в казахстанских вузах лишен даже самого поверхностного соприкосновения с религиоведением.

 И еще один головоломный вопрос – вопрос об Истине, который еще Пилат задавал Христу.

 В русскоязычных словарях Истина – знание о том, что существует в действительности.

 В лекции – религиозная Истина – это Тайна. Замечателен пример с мальчиком, пытающимся ложечкой вычерпать море. Но тут сам собой встает еще один вопрос: если Бог – тайна (а почему – нет?) если Высшие религиозные Истины – тайна, то каким образом это непознанное и даже в принципе непознаваемое может быть связано с тем, что кажется истинным в нашей, уже земной жизни, и тогда, когда она видится, как путь к Вечности? Где доказательства того, что именно такие-то ритуалы, такие-то, а не иные ценности, правила жизни Истинны, а другие – ведут в бездну?

 Как тут не вспомнить старушку, которая подкладывала хворост в костре Яна Гуса и услышала его слова: «Святая простота». Она-то думала, делает благое дело. А как те, у кого, как замечают, на пряжках было: «С нами Бог», что не мешало им заполнять рвы человеческими телами? Да что поминать прошлое. Разве нет в самые последние десятилетия террористов да и не только, не щадящих ни свои, ни чужие жизни и надеющихся при этом попасть в рай?

 Я тут не о критике религии, как таковой, а лишь о том, какими принципиально разными могут быть представления и о Вечности, и о путях к ней. И анализ этих, пестрых представлений, анализ, в котором обязательно должны участвовать и богословы, сегодня жизненно необходим.

 Однако, раз уж мы упомянули богословов, то стоит вспомнить, что, если наука устремлена в будущее, то богословие, теология (которыми живая религия отнюдь не исчерпывается) обращены в прошлое. На это есть свои исторические причины. Но так уж сложилось, что это (включая ритуалы и др.) – своеобразные формы консервации человеческого опыта и представлений о человеке и мире. Того, что именуют Божественным, я здесь не касаюсь.

 Любопытно, что совсем недавно своеобразным эрзацем религии и теологии был омассовленный советский марксизм. В его пределах фундамент, основы тоже усматривались в прошлом: в работах «классиков». В этих работах было и остается немало ценного (а разве в Библии нет того, что входи в сердца и умы и сегодня?). Но сам упор на прошлом в мире стремительных перемен в позднесоветское время ощущался уже многими.

 Правда, как и в теологии, выручали не только узоры удобных цитат, но и своего рода «щи из топора», когда сам «топор» такого-то лояльного течения мысли не мешал варить щи (или кашу) с добавлением того, без чего не может быть собственно кушанья.

 Кстати, проблема соотношения Великого Непознанного с истинами в практической, этой жизни – это проблема не узко религиозная. И философская. И научная.

 Современная наука соприкасается с такими безднами, от которых кружится голова. Более того, грандиозность Вселенной ставит аналогичный религиозному вопрос о краеугольных основах познания. Если мы перед Вселенной так же малы, как и перед Богом, то и эта Вселенная атеиста (именно, как Вселенная) ничуть не более познаваема, чем Божественная Тайна.

 Какие же тогда из знаний фундаментальных наук мы вправе пытаться относить к базовым научным Истинам?

 Упомянутое здесь – лишь горстка поверхностых вопросов. Главное в таких и иных вопросах – побуждение к самостоятельной мысли, к тому, с чем пока еще трудно конкурировать ИИ.

 

 

ИЗВЕСТНОСТЬ И ЗНАЧИМОСТЬ

 

 Тема эта зазвучала в СМИ в связи с вопросами о выборах: быть ли кандидатами только представителям «политических партий» или сохранить «институт независимых кандидатов». Не случайно эту проблему озвучил и наш земляк, депутат и доктор исторических наук Еркен Аманжолович Абиль в своем последнем интервью в «Нашей газете»: «… Я за открытую борьбу реальных людей…» За то, чтобы сохранить институт независимых кандидатов, «чтобы таковой представлял не партию, а себя лично». Нужно, «чтобы он был человеком известным…»

 Хорошие слова. И сказаны одним из самых сильных преподавателей вуза, которых мне доводилось слушать. А слышал я не только казахстанцев. Хотя с тем же Абилем я не всегда и не во всем согласен. Не всякий видный игрок в твоей любимой команде… 

Да и к постулатам из собственно политического лексикона я особого пиетета не чувствую. Те же «партии» в условиях стабильности, а то и заскорузлости, – не инструменты борьбы за власть, а детали «машины». Где-то, наверное, и нужные, но не ведущие. Не определяют же колеса и «дворники», в каком направлении и с какой скоростью двигаться автомобилю.

 А во времена турбулентности, появится некий матрос Железняк, скажет «Караул устал», и прекрасная говорильня смолкает. А в каком-нибудь 93-м танки бабахнут по парламенту. И по какому-то причудливому стечению обстоятельств известные, очень известные люди, гуманные и совестливые подпишут письмо, в котором де-факто благословят и это… (1)

 Во времена же всевластия, задолго до всяких большевиков, может появиться какой-нибудь (в данном случае римский император) Калигула и ввести коня в парламент. Так что и «политические» партии, и выборы сами по себе – феномены, исторически не вечные. История многолика, и частенько рядится в одеяния прошлого из других сезонов. Скажем, щеголяя в либеральных мини и тогда, когда подступают холода, либо, наоборот, таская с собой примелькавшиеся зонтики, когда дождь давно прошел.

 А как же быть с «независимыми известностями»? Вот тут-то для меня самое занятное. Во-первых, сама «известность» – штука относительная. Как в интернет-анекдоте о Киркорове, которого спрашивают: «Ты Майкла Джексона знаешь?» – «Знаю» «А он тебя нет». Не случайно один из московских редакторов, с которыми мне когда-то приходилось работать, каждый раз, когда я вставлял словечко: «известный», спрашивал: «А кому известный?»

 Во-вторых, и это очень существенно: насколько соотносятся друг с другом «известность» и «значимость», реальные возможности? И кто нам ныне более известен? Фигуры публичные. Те, кто на слуху и на виду. Тут и актеры. И спортсмены. И просто говоруны. А то и скандалисты. И такие могут пытаться, что-то делать и быть в каких-то сферах полезными… Но есть же и хозяйственники, и организаторы. Те, которые не обязательно мелькают на экранах. Но в каких-то конкретных вопросах: жилищно-коммунального хозяйства, дорожного движения, энергетики они разбираются лучше. А выбирать-то мы будем из более «известных». Мало того, сама известность в мире «масскульта» – детище не только имени «доброго» в старом смысле, но и раскрутки. Ведь, демонстрируют ли нам историю, или тех или иных «лидеров общественного мнения», мы, прежде всего, видим образы, картинки, то, что нам преподносят. Иными словами, «известность» в мире масскульта рукотворна. Вспомните звезду не столь уж давних экранов– принцессу Диану. Какая прелесть! Какие фонтаны благотворительной щедрости! Но, боюсь, что и многие из читателей, могли бы так же эффектно мелькать в СМИ, надели их такими же запасами финансовой притягательности.

 И, наконец, самое банальное: никакой самый распрекрасный «лидер общественного мнения» (если только речь не идет об упрощенной благотворительности) сам по себе ничего не сможет. Он должен быть связанным с организацией, структурой, кланом. Где-то – с «партией» и т.д., как бы мы это не назвали. Писал же еще Владимир Маяковский: «Единица что? Единица – ноль. Один, даже если очень важный, не поднимет простое пятивершковое бревно. Тем более дом пятиэтажный…»

1) Известия, 5 октября… «Писатели требуют от правительства решительных действий». Так уж вышло, что среди «подписантов» я не заметил ни виртуоза образа и звука и мастера эпатажа Андрея Вознесенского, ни, казалось бы, такого мечущегося, такого откликающегося на все и вся Евгения Евтушенко. «Повезло» же им. Не вляпались.

 

 

ИПОСТАСИ ТЕРМИНА

 

 Слово «термин» давно в ходу. Но двойственность его истории и кульбиты смыслов любопытна. Для нас сегодня – термин – это научное и философское понятие. Терминология – совокупность или система терминов.

 А как было у древних римлян, от которых пришло в современный мир это слово?

 Слово термин изначально означало пограничный, камень либо межевой знак и, соответственно, границы, пределы и конечную цель и при этом являлось именем бога границ и межей. Известное же в мире масскульта слово Терминатор в буквальном переводе звучит, как Устанавливающий границы. И не случайно ему созвучно уже научно-философское слово «детерминизм», восходящее к слову «определять». – Согласно «Словарю русского языка» (М., 1953) – это «учение о закономерности и обусловленности всех явлений и событий причинной связью» (с.138).

 Уйдем пока от философских тонкостей и рысканья по иным, более современным изданиям и вернемся к Термину – божеству. Ему был посвящен специальный зимний праздник, во время которого в ямку подле межевого камня лили молоко и мед. Сам же камень умащивали.

 Со временем камень, «воплощающий» Термина был помещен в Капитолий. Он должен был символизировать прочность расширяющихся границ государства.

 Как отмечается в «Мифах народов мира» (Т..2, М., 1982 , с.501), культ Термина освящал, сакрализировал и незыблемость частных владений. Сдвинувший межевой камень в корыстных целях проклинался и считался преступником с юридической точки зрения. Да и в русском языке слово «преступник», означает перешедшего границу допустимого. Здесь интересно было бы вспомнить и восходящее к древним корням слово «чересчур», в основе которого «чур», «щур», «пращур», из чего можно предположить, что чересчур – означает преступление границ дозволенного пращурами и охраняемого их духами.

 Правда, что касается элементов культа, у не спеца остаются вопросы. В «Мифах народов мира» можно прочесть, что «при межевании земли и установке межевого камня Т. также приносились жертвы» (Там же). А вот у Плутарха…

 Напомним, что Плутарх – знаменитейший античный писатель 1-го – 2-го веков нашей эры. Уроженец Херонеи. Пройдя обучение в Афинах – центре античной философской мысли, был в свое время «жрецом Аполлона Пифийского в Дельфах», много путешествовал и лично встречался со знаменитостями эпохи, включая и римских императоров.(Словарь античности. Пер. с нем. – М., 1989, с.439). Иными словами, его суждения особенно любопытны. 

 И что же он писал? Один из принадлежащих его перу «Римских вопросов» звучит так: «Почему термину, которого считают богом, в честь которого справляют Терминалии, не приносят в жертву никаких животных?»

 Впрочем, возможно, здесь противоречия нет. Ведь поклонение Термину древнее времени жизни Плутарха (нюансы обрядности могли меняться), а жертвы, упомянутые в цитированном издании, могли быть не только жертвами животных.

 Но вернемся к самому Плутарху и обратим внимание на двойственность его предположений. «Может быть, – размышляет древний автор, – потому, что Ромул не положил римской земле никаких границ, желая, чтобы римляне всегда могли двигаться вперед, захватывать новые земли и считать своим все, до чего можно достать копьем, по слову спартанцев.. А Нума Помпилий (легендарный второй царь и законодатель Рима), справедливый человек, гражданин и философ, положивший границы между своими и соседними владениями и посвятивший их Термину, как хранителю и блюстителю мира и дружелюбия, рассудил, что такой бог не должен быть запятнан кровью и осквернен убийством» (Плутарх. Моралии, – М.:, 1999, с.288).

 Вчитаемся и почувствуем, как эта двойственность, словно лезвие, пронизывает века и континенты. С одной стороны, сакрализация границ видится неотделимой от мира и дружелюбия. Ведь, если чтят Термина и никто не покушается на чужое, то нет и повода для пролития крови.

 Но с другой… Если рождается сила, границы которой определяет то, до чего может достать копье, то уже само это копье определяет то, что является допустимым и сакральным. А там, где копье первично, мир и дружелюбие вторичны, а то и вовсе не значимы.

 Здесь есть над чем призадуматься и сегодня.

 Мы же обернемся к более знакомому для нас значению слова «термин». Каким образом божество межи и физически осязаемые границы могут быть связаны с терминологией?

 Думаю, что историки античности и лингвисты ответят на этот вопрос и глубже и полнее. Но и мы с вами вправе поразмышлять об этой связи. Ведь термин – это определение, то есть очерчивание границ смыслов. И это принципиально важно в мире, укачанном качелями постмодернизма и поигрывания погремушками слов и образов, когда и автор-то – лишь повод для самовыражения прохожего зрителя или читателя.

 Конечно же, все мы, равно, как и различные культуры и эпохи, вливаем в созданное Другими новые нюансы смыслов, видения образов…

 Но само это вливание, хотя и значимо, а вторично. Реальная живая культура в широком смысле этого слова, требует сначала хотя бы попытаться понять, а потом уже толковать и насыщать собственными фантазиями. Иначе, если мы, приступая к размышлениям и обсуждению чего-либо, не договоримся о границах слов, определении их значений в нашем разговоре, мы просто-напросто увязнем в трясине взаимонепонимания.

 Над этим задумывался еще Аристотель, когда корпел над своей формальной логикой. Тут уместно вспомнить и рассуждения советского философа С.И. Поварнина, считавшего закон тождества одним из двух основных законов формальной логики (вторым он называл закон основания и следствия). Поварнин настолько четок, что следовать за его мыслью почти физическое наслаждение.

 «Закон тождества, – пишет он, – можно сформулировать так: содержание всякой мысли (понятия, суждения), входящей в систему, должно в пределах этой системы (поскольку она не изменится) оставаться неизменным, одинаковым». 

 То есть, если мы говорим «шляпа», имея ввиду головной убор, то, употребляя то же слово при характеристике человека, мы обязаны оговариваться, что речь идет уже об иной системе отношений, об иной грани словесного обозначения реальности.

 Сам же Поварнин продолжает: «Отсюда два следствия: 1) если вносится в мысль или термин, какое-либо изменение, оно должно быть сознательно фиксировано и учтено; 2) каждое слово должно употребляться в одном и том же значении.

 Необходимость этого закона для всякой системы мысли ясна сама собою. Если при доказательстве геометрической теоремы понятие «треугольник» сперва имело содержание «треугольник вообще, а потом мы стали мыслить его, как прямоугольный треугольник, то такая «подмена термина» может привести к совершенно ошибочному результату…» (Поварнин С.И. Диалектика и формальная логика. – В кн.: Вопросы диалектики и логики. – Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1971,с.126 –127).

 Как видим, и тут во главу угла поставлено четкое определение границ нашей с вами мысли.

 Увы, нарушение этих границ и смешение понятий и проблем встречается нередко и в научных дискуссиях, не говоря уже о полемических бурях в царстве Интернета и на телевидении.

 Вспоминаю, как классический пример дискуссию в заметном в свое время журнале «Философские науки» – дискуссию, в которой посчастливилось участвовать и мне. Обсуждалась статья, в которой ставился вопрос «Наука ли философия?» Но, как мне показалось уже тогда, многие обсуждавшие фактически соскользнули к вопросу более частному: «Наука ли марксистская философия?» Опять-таки перед нами классическая подмена просто треугольника треугольником прямоугольным.

 Впрочем, может быть, это мне только показалось? – Желающие могут проверить сами. И не только проверить, а привести примеры своих наблюдений «преступления границ» содержания терминов и подмены тем и понятий.

 

 

МЫ И ГЕНИИ ТУСОВОК

 

 На эти, не слишком-то оригинальные размышления, натолкнула недавняя берлинская интернет-беседа двух метров современной русскоязычной культуры – Сорокина и Ерофеева.

 Для меня самого часок-другой в интернете – что-то вроде утренних и вечерних прогулок. Кумиров нет, а освежиться не мешает. И вдруг, именно этот диалог наводит на мысль, вызревавшую исподволь.

 Какую же? – Мы, и не только в России, уже почти ритуально вспоминаем о разных культах, естественно, не обходя ни Маркса, ни Сталина, ни еще кого-то. Кто-то – с ностальгией. Кто-то, относящий себя к наиболее «продвинутым» – зело критически: мол, нас-то уже не проведешь на мякине спинопоклонства и мозгокрутства.

 Но… так ли? Не будем поминать о Туркменбаши и иже с ними. Окунемся в многоструйные блоги, беседы, вещания, не забыв при этом и комментарии, таких же, как и мы, окунувшихся.

 В чем поразительное сходство? – Кто бы ни вещал, ни рассуждал, ни беседовал – в массе случаев, судя по комментам, перед нами гении. Гении тусовок.

 Не буду здесь ехидствовать и иронизировать. Ведь и о размышлениях и публикациях таких, как я, вроде бы каким-то боком причастных к публицистике и науке – знают еще меньше. Собственно научные конференции, публикации слишком уж часто напоминают междусобойчики, утрачивающие хотя бы опосредованные связи с массовой аудиторией.

 А вот в интернет-тусовках немало интересного. И доступного. Для «посторонних». И лица встречаются вдумчивые. И слова запоминающиеся. Но забавно (пока еще просто забавно) то, что сплошь и рядом эти разные голоса и лица воспринимаются, как голоса и лица гениев, поставщиков Бесспорных Истин. Это ли не взрыхленная почва для новых микрокультиков, а затем и масштабных культов, взращиваемых нами, истосковавшимися по неспешным словам и живой мысли, по Истинам в мире относительности и фейков?

 В числе таких вот интернет-тусовок для меня и упомянутая в начале беседа. К обоим участникам я загодя относился довольно-таки предубежденно. По прежним телезнакомствам Ерофеев казался слишком лощеным. Кем-то вроде импозантного денди в джинсах, протертых и «одыренных» в модном салоне. А Сорокин – из тех, о ком я больше слышал, и только. Того же, чего пока довелось коснуться, маловато для полноты восприятия. Тем более, что по моему ощущению, вербальная эротика как-то больше для подростков.

 Однако перед монитором– два не кричащих, привлекательных мужчины. Сорокин, так тот вообще красавец. Глядишь на такого – и забываешь о Фрейде и тех его последователях, которые пожизненную увлеченность «художественной эротикой», выводили из комплексов.

 Ну, какие могут быть комплексы у такого видного и красиво мыслящего мужика?

 А вот дальше… Дальше рождается не критика. А нечто похожее на невольно привычный анализ партии мастеров. Одна только брошенная как бы мимоходом характеристика «основного тренда» советской литературы, как «балета добровольных инвалидов», заслуживает томов исторического анализа. Ведь и в самом деле: какое множество творцов художественной культуры наступало на горло собственной песне!

 Но именно исторического анализа, а не проглатывания, как пилюли, рекомендованной именитым эскулапом. Ведь с высот столетий в сферах литературы и искусства» оказываются и инновационные прорывы, и «балеты добровольных инвалидов». От фараонов, ванов и владык Вавилона вся человеческая культура была сопряжена с массой табу и самоограничений. И сейчас не все линейно, а андеграунды – лишь лепестки в садах и зарослях Цивилизации. И эти лепестки значимы. Но их осмысление возможно лишь при попытке охватить взглядом флору в целом.

 И все-таки, спасибо за образ и саму мысль о новых исследованиях диалектики сплетения прорывов. Инноваций с системами и подсистемами табу и ограничений.

 … А вот когда течение беседы доходит до «совка», становится грустно за сплющивание и мысли, и самой проблемы. Конечно, не стоит сказанное воспринимать слишком буквально, но вслушайтесь сами (перепроверив) в слова Владимира Сорокина, помянувшего, что во времена столпов русской классики, те самые будущие столпы уже лет в четырнадцать бывали знакомы с публичным домом. А вот в СССР «мы обжимались по подъездам. Этого я совку не прощу никогда». Этого – то есть ханжества и ограничения сексуальной свободы.

 Наивно было бы спорить, что отношение к сексу всегда так или иначе было связано с устройством общества. Да и собеседники оговариваются, что для России тема секса – «запретная тема». «Сексуальность для русской литературы – это болезненная тема». Значит, сами-то они понимают, что дело не только в «совке» и большевиках.

 История же мировой культуры осыпает нас множеством примеров пуританизма и т.д., и т.п., наблюдаемого не только в культуре русской. А уж мир ислама, миры Востока – это целая вселенная. Здесь – и «Тысяча и одна ночь», и много чего иного. Но здесь же и множество бытовых ограничений…

 Да и сама Библия – не только Евангелия. Здесь, в Ветхом Завете – и история царя Давида, и «Песнь Песней». Но здесь же – и требования беспощадной кары девушек, утративших до замужества свою невинность.

 Конечно же, наши метры знают все это лучше меня. Но сами-то интернет-беседы такого рода таят в себе немалые подвохи: требующее размышлений и даже частное предстает перед внимающими, как абсолют и нечто очевидное. И вот уже «совок» выдергивается из ткани мировой культуры.

 Показателен и еще один, «сущий пустячок». – Упоминание о том, больше или меньше читает сегодняшняя молодежь. И ответ: устали от картинок. Приходится много общаться с молодежью. «Молодежь читает больше нашего».

 Конечно, говорящий это, понимает, что говорит, и нет оснований не верить тому, что сказано о его круге общения… Однако круг этот (как и наш с Вами) ограничен.

 Я вот имею дело с иной молодежью. Живущей в иной части Земного Шара. Много замечательных молодых людей. И читающих, и мыслящих… Но и мой круг ограничен. И я, да только ли я? – судить бы о молодежи в целом, даже в своем аймаке, своем городе, не взялся бы. Хотя того, что объединяло бы, что создавало бы своего рода «подушку культуры», языка общения, пожалуй, все-таки, читают и знают меньше. Но это – отдельная тема.

 Я напомнил и этот маленький пример лишь для того, чтобы наглядно продемонстрировать уязвимость «готовых истин». Истин, которые, уместны, когда они поддерживают горение нашей собственной мысли, а не претендуют на уже готовые ответы – кирпичики для новых культов.

 

 

МЫЛЬНЫЕ ПУЗЫРИ И ЗАСТЫВАЮЩИЕ КАРТИНКИ

 

 Здесь я том, что уже неделями (а. может, быть, и годами?) ворочается во мне – о смерче, раскрутившемся вокруг Аллы Пугачевой. Акцентирую: я не о тех или иных ее высказываниях или репликах.., а именно о девятом вале шума, как о знаковом явлении наших, да и только ли наших дней.

 Оговорюсь сразу: здесь принципиально не касаюсь политики. Политологов и крутящихся подле них политболтунов и без меня больше, чем комаров в болоте. Скажу лишь с болью, что современная урбанизированная цивилизация не предназначена для войн. Вся инфраструктура города, да и сама организация социальной жизни таковы, что следствия «военных конфликтов» лишь в малой степени связаны с прямыми ударами бомб, ракет и столкновениями воинских частей. Уже судьба блокадного Ленинграда – не только горчайшая память о прошлом, но и, всплывающее из кошмарных снов возможное воспоминание о будущем, когда и осады такого рода будут без надобности… Да и ядерное оружие ни к чему. И я, светский человек, если бы знал такую молитву о мире, которая упомянутое оставила лишь кошмарным сном, готов бы был молиться без устали о мире, как о способе выживания современного человечества.

 Ну, а как быть с самой певицей? – Повторюсь: в говорившееся ей я сам и не вникал. Никаких особых эмоций к бабушке русского шоу– бизнеса не испытываю. Я лишь о шуме, как знаковом феномене и примечательнейшем образчике мыльных пузырей, напомнившем мне специфический скандал семидесятых вокруг Сулейменовского «Аз» и «Я».

 Казалось бы, что общего? Но не спешите. Общее, как мне думается, не в самих названных фигурах (нет, конечно), а в подоплеке шумов.

 Начнем с Пугачевой. В давние годы она была из первых в соцветии советских кудесников сцены. Я сам из тех мастодонтов, кому еще довелось слышать ее «Арлекино» с московской сцены. Это было что-то… что-то околдовывающее. Пугачева выделялась тем, что не просто пела, а и «играла» в лучшем смысле этого слова. Тут, наверное, можно вспомнить только Камбурову, певицу совсем иного плана, но тоже сраставшуюся с песней. Как с особым действом на сцене.

 Более того, у Пугачевой достало мужества перейти и к песням совсем иного рода. Причем и тут она сумела одолеть зал. Почему-то здесь приходит неожиданное сравнение: «как необъезженную лошадь»…

 Но вот, на волнах колоссальнейшей популярности певица входит в мир кино. Появляются ныне мало кому известные «Женщина, которая поет», «Пришла и говорю». И что? – Фильмы кумира и о кумире явлением не стали. Не случайно и из меня тогда выскользнула эпиграмма, которую помню лишь частично:

Мы ждем: пришла, так говори!..

Актрисе нечего сказать –

Все за нее сказала песня.

 Не обсуждаю: какая она умница-разумница сама по себе. Просто вершина ее таланта – сцена. Более того, она – русскоязычная советская актриса. Если хотите – не только советская, но и так называемого «социалистического лагеря». То есть феномен своего мира и своего времени.

 И показательно, что уж (если только память мне не изменяет) на «Евровидении» с «Примадонной» (?) у нее не все пошло… Это, наверное, не значит, что другие, более успешные, оказались талантливее. Просто запросы оказались другими. И, вообще. Мировая слава – штука условная. Достоевский более «всемирен», чем Пушкин, хотя Пушкин владел словом лучше. Да и блестками «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет» его поэзия усыпана погуще, чем трактаты иных профи от философии.

 Если же, возвратившись к Алле Борисовне, будем и дальше перелистывать годы, натыкаясь то на «Фабрику», то на укорачивающиеся по девически юбки и прочее – то тут уже больше внешнего. Больше погони за отходящим от перрона поездом славы и молодости. И телезритель более близких к нам лет, скорее знал ее, как супругу не одного мужа, включая и Галкина, необычную мать миленьких деток, и по замку, который не особо сближал экс-кумира с народом.

 Ну и что? – скажете Вы. Она же осталась в истории. Да, осталась. И честь ей и хвала за это. Но вот стала ли явлением в духовно-этической и интеллектуальной жизни страны, проходящей через горнило катаклизмов? –

 Занимает ли она и ныне заметное место в рядах нынешних, пусть где-то и псевдоавторитетов? – Не знаю. Но, боюсь, что место это скромное. Не значит– заслуженное. Просто не то, что некогда. И это само по себе было бы естественно: «Новое время – новые песни». Пусть и кажущиеся безвкусными, тем, кто жил песнями прежних лет.

 Но главный фокус-то – не в этом. Фокус в ином. В том, что на авансцену интернет-сознания (да и только ли интернет…?) вытаскивается, и который раз, шоу-бизнес.

 Сколько разных людей говорили разное о жизни и истории! О болевых точках тех или иных эпох! Но, заметьте: Когда-то те, вокруг кого ломались копья, были Толстыми, Достоевскими. Потом Маяковскими, Есениными, Евтушенко, Рождественскими, Вознесенскими. И, конечно же, Высоцкими.

 Звучали, особенно в годы обманчивой перестройки публицисты, литераторы, философы.

 А тут, следуя по накатанным рельсам последних десятилетий, на авансцене оказывается шоу… с его закономерно искусственным шумом и дымом, отвлекающим от сути. Как вариация телепрограмм, где актеры затмевают прочих.

 Почему? – Помимо всего прочего – здесь перед нами зримое свидетельство интеллектуально-духовной скудости – нет, не Пугачевой, а псевдоинформационного общества – общества Мыльных Пузырей. Общества, где шумы, заполняют внутреннюю пустоту.

 И это не то, что сказано для красного словца. Попереключайте теле-каналы. Бесконечные детективы (могу и посмотреть) и… многократно прокручиваемые старые советские фильмы. Да, с таким апломбом, словно это новинки сезона. Я ничего не имею против советского кино как такового. Но вы-то сами что из себя представляете? Выходит, сколько ни скреби по вашим сусекам – пустовато. Разве что мультики… А прочее? – Было бы чем, наверняка, заполняли бы. Или коснемся такого канала, как «Совершенно секретно». На самом деле – один из тех, какие еще можно смотреть. Но до бесконечности повторяют уже виденное. А «Близкие люди» так те вообще не чураются многолетней, десяти и так далее –летней давности. Они же «близкие». Опять-таки, не имею ничего против исторической памяти. Но это наводит на элементарную мысль: значит, сегодня вам сказать-то нечего. И даже бесконечно застывающие заставки на разных каналах очередной раз наталкивают на мысль о банальной скудости информационных фабрик и складов. Телеканалы слишком уж часто напоминают станции с подогнанными к ним технически оснащенными вагонами. Вагонами, которые нечем заполнить. Даже макулатуры и металлолома бывает недостает.

 И в этом мире интеллектуально-эмоционального дефицита, рукотворные скандалы и скандальчики предназначены для своеобразного затыкания эмоциональных и инфо-щелей. Тут уж, как говорится, не до жиру…

 А при чем тут семидесятые прошлого века? – Боюсь– очень даже причем. Те годы не были временем «абсолютной тьмы». Делалось многое, очень многое. Но громоздкая, как дирижабль, идеология, стала напоминать сдувающийся воздухолет. Эмоциональный заряд прежнего официоза все более выдыхался.

 И в этом, эмоционально скудеющем мире официальных (причем, отнюдь далеко не всегда, ложных) ценностей, все явственней ощущалась тяга к нестандартному, неофициозному. Тяга, рождавшая и ослепительные мыльные пузыри.

 И один из таких пузырей – это оглушительный шум вокруг «АЗ» и «Я». Шум парадоксальный: книга Олжаса Сулейменова была посвящена сугубо частной теме – памятнику культуры «Слову о полку…». Казалось бы, в чем тут прав поэт – в чем не точен – дело профи. Пусть себе и разбираются лингвисты и историки.

 И о чем шуметь? Сколько и где тюркизмов? И столь ли важно, кто основал Киев? Хазары – варяги или кто иной? 2 сотни лет кровь русских царей усиленно насыщалась «немецкой кровью» и это не мешало им оставаться русскими царями…

 Что же касается славян и тюрок, русов и половцев, то тут, опять-таки, казалось бы, куда резоннее была бы иная реакция на книгу – книгу, в которой стратегически нет никакой «идейной крамолы». Ни в те годы, ни сегодня никто из прикасавшихся к эпохе не станет отрицать браков между половцами и русами и т.д., и т.п. Но, если были разнообразные контакты, то что зазорного в заимствовании теми или иными из языковых арсеналов соседей? Наоборот, вроде бы, уместней было аплодировать: известный русскоязычный казахский поэт вновь подтверждает единство судеб народов многонациональной страны.

 Но, увы, и единство судеб, и дружба народов, срастаясь с официозом, теряли в своей эмоциональной привлекательности. А вот мыльный пузырь скандала явно подперчивал преснеющую «духовность».

 И вырисовывается повторяющаяся трафаретная картинка, когда время от времени устраиваются шаманские пляски вокруг то одного, то другого. И фишка оказывается не в Том или Другом, а в собственно плясках, в их сценариях. Сценариях, при которых, как и на телешоу (где ныне уже не до Поэтов) звезды (пусть даже экс) используются прежде всего не для высвечивания сути, а для привлечения внимания. Как накладные ресницы или ногти. Сегодня кого-то будут привлекать, завтра отталкивать, а где-то одновременно рождать в стаканах инфо-вод бури восторгов, либо ниагары неприязни. Нелепость? – Может быть. Но, может быть, не только? В реве инфо-бурь голос разума расслышать трудно.

 

 

НА ВИРАЖАХ ПОПУЛЯРИЗАЦИИ

 

 Это эссе – спонтанные заметки преподавателя и игрока за клетчатой доской. И первый, и второй, и при разборе занятий, и при рассмотрении партии исходит не из личных симпатий, а из того, какие ходы, действия, приемы были удачны, поучительны, а какие, на его взгляд – нет. Только и всего.

 На этот раз заметки рождены сценическим выступлением не совсем обычного дуэта – Татьяны Владимировны Черниговской и Александра Григорьевича Асмолова.

Это – подвид интеллектуального шоу. А почему бы и нет? – Как уже давно было сказано, все жанры хороши, кроме скучного. Дуэт же скучным не был. Множество блестков образов и того, что побуждало бы думать. Думая же, в чем-то не соглашаться, что само по себе естественно. К разноцветию мысли, диалоговости призывали, именно призывали и сами выступающие. И молодым, да и зрелым педагогам я бы советовал подобное слушать. Хотя, скажу честно, как способ общения, меня лично больше привлекают беседы с залом тех, кто спокойно сидит за столом. – Другая ритмика. Другая аура. Конечно, если речь не идет о концертах Жванецкого, Задорнова, Петросяна или встречах каких-нибудь там президентов. А со-мыслие нуждается уже в иных тембрах в иной громкости звука. Но это так, к слову. Сказанное – не афоризм, а всего лишь личное пристрастие. Я, видно, просто уже в том возрасте, когда хочется отойти от сцен и трибун.

 Ну, а теперь о том, на что же меня наталкивают и эта, да и иные встречи с залом?

 Первое. Думаешь, что сам столько лет отдал аудиториям, да и слушатели часто бывали благодарными, но как же ничтожно мало было у самого-то таких вот раскованных встреч. Буквально – раз-два и обчелся. В остальном же – элементарная «передача информации», плавание в потоках учебных программ…

 И вот тут-то появляется неожиданное Второе. Это – четко озвученная и на помянутой встрече мысль о том, что сегодня Образование на распутье. Много-многовековая роль учителя сменилась. Точнее даже не сменилась, а утрачивается. Новые же роли предстоит еще осмыслить. Тысячи лет учитель давал Знания. Был тем, кто информирован лучше учеников.

 А сейчас? Не говоря уже о том, что молодежь быстрее схватывает новое, гаджетному поколению ничего не стоит лишь прикосновением пальцев открыть шлюзы таким потокам информации, которые в сотнях и сотнях учительских голов не уместятся.

 Но, если Учитель уже не источник знаний, не кладезь мудрости, то, кто же он? Зачем он? Зачем мы – такие, как я и прочие, которые еще мнят себя преподавателями школ, колледжей и вузов?

 И вот тут-то неожиданно для себя самого задумался над банальным – над тем, что сама мысль об исчезновении потребности в учителе-информаторе (в том числе и информаторе) чудовищно плоская. Все на самом деле не так.

 Почему же? Разве сегодня и в самом деле одним нажатием кнопки, одним кликом «мышки» нельзя получить доступа к таким горизонтам информации, прикосновение к которым еще совсем недавно могло требовать долгих поисков в архивах, библиотеках, словарях?

 Конечно же, все это так. Но и не совсем так. Будь это так – все обитатели столиц бы образцовыми знатоками театра. Ведь театры-то рядом, под рукой.

 Но иметь доступ и уметь им пользоваться, это, как говорят в Одессе «две большие разницы». Преподаватель, как и столетия назад, остается и лоцманом в морях знаний, и банальным информатором, который в Своей области (если, конечно, он не просто человек с дипломом, а , все-таки, преподаватель) оказывается более знающим, чем обычный студент, ученик. Другое дело (и тут повторяю банальность) – то, что Знание – это нечто большее, чем такая информированность, которая являет собой склады Данных.

 Так что преподавателю сегодня в чем-то даже удобнее, когда он не только излагает, озадачивает, но и подсказывает, где и что искать. Так ведь это, но с меньшими возможностями делалось и прежде. У же давным-давно обучение в огромной степени включало личные поиски обучаемых.

 Что же касается информационного, да и мыслительного богатства. То и тут не все так уж принципиально ново. На протяжении всех лет моей сопричастности к преподавательской деятельности студенты постоянно меня обогащали и продолжают обогащать тем, чего я лично не знал. И такое со-обучение совершенно естественно…

 Я здесь в чем-то очень упростил прозвучавшее со сцены. Более того, огромное спасибо, за то, что это прозвучало. Ведь перед нами усеянное множеством иксов поле злободневнейших исследований и поисков роли и места учителя в разнообразнейших зонах современного мира.

 Третий же момент интеллектуального шоу, который нуждается в целых дискуссиях – это восприятие вкушаемых плодов культуры и связь такого восприятия с этапами личностного роста. Вот тут, на мой взгляд, к сожалению, повторяющееся в интеллектуальных шоу упрощение. Конечно же, и в литературе, и в искусстве многое требует понимания. И понимание это по мере обучения должно бы обогащаться. Но тут мне лично ближе популярное очерчивание той же проблемы в одной из лекций Владимира Легойды, где акцент сделан не на уровне «развития», а на состоянии любого из нас, когда мы соприкасаемся с искусством…

 Четвертый же момент – вообще курьез – это разговор об ошибках, пересыпанный жемчужинами красноречия, именами Эйнштейна и иных именитостей, спутыванием ошибки и нестандартности и восклицанием: «Ошибайтесь, друзья!»

 Да тут же нужна целая книга! Живая, веселая. Но… не плоская. И не та, которую читать со сцены. Иначе будет Путаница, как в задорных стихах Чуковского.

 Конечно же, жизнь без ошибок невозможно. У меня самого ошибка громоздиться на ошибке. Конечно же, «не ошибается тот, кто ничего не делает». Можно еще вспомнить пушкинское: «Опыт – сын ошибок трудных», и многое, многое иное. Включая и то, что «на ошибках учатся». А кто-то тут же присовокупит и добавку: «Умные – на чужих, дураки – на своих».

 Не будем вдаваться в полемику об умных и прочих. Мы все бываем в дураках, кем бы себя не мнили. Дело в ином. В элементарном различении.

 Есть кажущееся, считающееся неверным, хотя и разделяемое многими, как представления о Земле – центре мира.

 Есть нестандартное, необычное и при этом оказывающееся источником нового.

 И есть Ошибки. Целые континенты ошибок. Со своими странами, городами, улицами и закоулками. Со своей психологией и физиологией. Есть разнообразие ситуаций.

 И, конечно же, ошибка ошибке рознь. Но для того сотни миллионов и учатся, чтобы сводить к минимуму число возможных ошибок, цены за которые могут быть непомерно высокими.

 Если на дуэли и или в окопе, за кустиком, за углом здания…, сидя напротив противника, Вы промахиваетесь, то в ответ противник может уже бить Вас наповал. Если ошибается боевой командир и бросает в неподготовленную атаку подчиненных, то за его ошибку платят жизнями сотни, тысячи людей… Если ошибается ведущий судно, результатом может быть «Титаник», а спец – Чернобыль. А если те, кто повыше?..

 Так или иначе, важны не гимны или проклятия ошибкам, а разбор самих ошибок и, что необычайно значимо, факторов, которые побуждают и знающих то-то и то-то эти ошибки совершать. Как, например, мастера спорта и гроссмейстеры, делающие иной раз очевидные ляпы. Тут уж и я сам видел подобное. И не только видел, а совершал объяснимые задним числом ошибки. Причем не только за доской и т.п. И это – тема особого увлекательнейшего и полезнейшего разговора.

 

 

ОБ ИГРЕ В ШАХМАТЫ И В ТРИ НАПЕРСТКА 

Образ, статус и … фокусы (?) в диалоге

 

 Бахтинский анализ диалога и его места в нашей жизни, да и всей мировой культуре настраивает и на веер дальнейших размышлений. Конкретно же к этому эссе подтолкнул и небольшой рассказ немецкого писателя Патрика Зюскинда «Сражение».

 Рассказ этот из горстки (а. может быть, и не только горстки) тех сугубо художественных произведений, в центре которых оказываются шахматы. Для меня лично – это и «Защита Лужина», которая прошла мимо эмоций и осталась в памяти сероватым пятном, и по своему замечательная «Шахматная новелла» Цвейга, и шуточно-постмодернистский рассказ Василия Аксенова, публиковавшийся в юности еще где-то в году 1965. Сам бы этот игривый рассказик я и не вспомнил, если бы не бесспорно сильный литератор Дмитрий Быков, прочитавший его вновь и обвивший восторженными эпитетами и дифирамбами. Для меня при всех искусных растолковываниях рассказик так и остался шуткой, своего рода цирковым номером, той искусной клоунадой, где клоун демонстрирует владение основами циркового искусства. Но не более того.

 А вот в рассказе Зюксинда мне неожиданно увиделся многоцветный букет смыслов. И это при том, что рассказ написан очень просто, без каких-либо внешних намеков на аллюзии и «фиги в кармане».

 В этом рассказе речь идет о, казалось бы, совершенно мелкой истории, когда однажды вечером в кругу шахматистов Люксембургского сада появляется статный, элегантный и загадочный молодой человек, предлагающий тому, кто здесь не знал поражений, сыграть партию. «Никто не знал его, не видел, как он играет. И все же с первого мгновения, с того момента, когда он бледный, вдохновенный, безмолвный сел за доску и начал расставлять фигуры, все ощутили исходящую от него энергию и каждого охватило чувство уверенности, что они видят перед собой совершенно исключительную, гениально одаренную, великую личность» (1, с.120 –121). Подобные чувства испытывал и его немолодой, неброский с виду соперник.

 И не случайно описание сражения на клетчатой доске насыщено драматизмом. Незнакомец делает неожиданные, изумляющие всех ходы. Проигрывает пешку. Потом что-то еще. Но что значат пешки и отдельные фигуры, когда за доской чудодей шахмат?.. Но, в конце концов, все завершается крахом импозантно-величественного и загадочного незнакомца.

 И что же? – Победитель чувствует себя побежденным. Он даже намерен оставить шахматы. Почему? – Да потому, что потрясен: как, со всем своим опытом не сумел разглядеть дилетанта?

 Махонький рассказик. А ведь отнюдь не бытовой. Разве мы с Вами, причем неоднократно, не встречались с такого рода «незнакомцами», импозантность и «значимость» которых могли видеться не только в стати, костюме, но и в солидном молчании, либо наборе тех или иных слов, или в ауре статуса, должности, звания, чина?

 Мы с Вами искали, а то и поныне ищем изысканные ходы мысли там, где перед нами всего лишь элементарное недомыслие, непрофессионализм или элементарная корысть. Скажем, Вас или кого-то сдвигают со своего рабочего места, и Вы начинаете копаться в себе: и что это Вы не так сделали, где у Вас профессиональный ляп? – А ларчик открывается просто: дело не в Вас, а в том, что кому-то нужно это место. Только и всего.

 И в истории то же самое, когда ляпы и откровенная корысть сплетаются с продуманными (но и это не значит, что всегда лучшими) решениями. И у кого только не было таких ляпов: и у Петра Великого, и у белых, и у красных, и т.д., и т.п. Только одни умели ощутить-таки логику событий и, проламываясь через буреломы неудач и собственных ошибок, двигаться вперед, а у других это не получалось.

 Но что судачить о прошлом? – Разве сегодня и в публичной сфере, и в мирах политики, интернета… мы не сталкиваемся с экстравагантными ходами, которые на поверку оказываются ляпами или уловками тех, у кого и фигур-то на доске почти не осталось?

 Может показаться странным, но тут мне подумалось, что и дифирамбы «Победе» Аксенова, и вознесение к высотам Гималаев, скажем, «Москвы-Петушки» или чего-то сравнительно недавно испеченного, равно, как и грандиозные «половецкие пляски» вокруг иных «шедевров» предсовременного и современного искусства – это все вариации имидже Незнакомца из «Сражения Зюскинда». Только без шахматной доски, когда логические тупики не очевидны, либо кажутся неявными. Хотя… Если вспомнить Аксенова, Некто может быть настолько самоуверен и «некомпетентен», что поставленный ему самому мат просто-напросто не заметит.

 Завершая эту часть сомнений, я хотел бы только пояснить, что совершенно не собираюсь отвергать здесь упомянутые, конкретные произведения. И холмы, и обычные горы могут быть тоже частью ландшафта. В том числе и литературного. Но не играют ли с нами уже не в шахматы, а в три наперстка, когда предлагают усиленно искать такие-то шарики там, где, пожалуй, и нет?

Литература

1. Зюскинд Патрик. Голубка. Три истории и одно наблюдение. Санкт-Петербург, 1994.

 

 

ФИЛОСОФИЯ В НАЧАЛЕ 21 ВЕКА.

Нужна ли она? Если «да», то какая? Взгляд преподавателя.

 

 Но кто он, сам этот преподаватель– коробейник, продавец супермаркета, раскладывающий по полочкам свои товары? Или – подобие старинной кочерги, ворошащей поленья для того, чтобы не угасло пламя– в нашем случае огоньки мысли учеников, студентов? А, может, и то, и другое, и что-то еще?

 Чтобы приблизиться к предполагаемым ответам либо хотя бы рассуждениям уместно вспомнить что-то из проблематики философии.

 

 Так ли уж очевидно привычное?

 Кто подскажет, что на протяжении десятилетий в Советском Союзе означалось, как «основной вопрос философии»? – Вспомнившие скажут: что первично и что вторично (материя или сознание), и еще про вторую сторону (познаваем ли мир добавят).

 Уже со второй стороной штука забавная, которую я сам подметил лишь совсем недавно: о чем вообще можно рассуждать, если эта сторона вторая, и если мы еще не решили: познаваем ли мир, а, если познаваем, то в чем и насколько?

 Первая же еще занятнее: тысячи лет философы, надрываясь, спорят о первичности «материи» и «сознания». Глубокие споры. Но не забавно ли? – Мы до сих пор признаем, что наши знания и о «материи» т о «сознании» очень далеки от полноты. Так как же тогда разъяснять смысл вопроса об этой самой первичности? Объяснять и разъяснять, конечно же, можно. Но вопросики остаются…

 Как и примыкающий ко всему этому вопрос о человеческом уме, измерении конкретного человеческого интеллекта. Будоража пространства интернета, который уже раз! Вспоминают уже не только об умах индивидов, но и целых народов. Вспоминать и пытаться измерять можно все. Живая мысль – не конь. Ее не стреножишь. Но с осторожностью, не забывая и грибоедовское: «Чины людьми даются. А люди могут обмануться». То есть, памятуя о возможной относительности самих критериев. Показательно, что эту самую относительность тонко чувствовали уже древние.

 Мудрость без униформы

 Попробуем здесь вместе сопоставить две сюжетно близкие истории– притчи: более «западную» – о моряке и ученом книгочее, и китайскую – о старике и лодочнике.

 В первой ученый книгочей на корабле спрашивает моряка, умеет ли тот читать. Моряк отвечает, что нет, и книгочей восклицает: «Ты потерял полжизни!» Но вот корабль налетает на скалы. Оба оказываются в воде и моряк спрашивает книгочея: «Умеешь ли ты плавать?» и слышит в ответ: «Нет!» – «Тогда ты потерял жизнь!».

 Во второй истории лодочник перевозит старика через широкую реку и за разговором узнает, что старик направляется к царю, потому что его пригласили быть советником. Но, опять-таки, но вот у старика кружится голова. Он падает в воду. Лодочник, ухватив его за одежду, затаскивает назад в лодку и горестно рассуждает вслух: «Как несправедлива жизнь! Я всю жизнь делаю столько добра, перевожу людей, а стать советником приглашают слабосильного старика, который даже плавать не умеет» Старик же отвечает: «Ты– лодочник и думаешь, что твое дело и твои умения важнейшие, потому так и останешься лодочником. Меня же приглашают советником, потому, что я понимаю насколько для царства нужны и лодочники, и воины, и мастера-строители, и земледельцы…»

 Так если нечто, что объединяет притчи и в чем их лавное различие? – Об этом студенты (да и только ли они?) могли бы писать по заданию педагога целые эссе.

 Общее, что на поверхности, – иллюстрация об ограниченности преувеличенного самомнения и тех или иных конкретных знаний и навыков. Более того, кто-то мог бы заметить и, как условны «абсолютные критерии» познаний и уровня интеллекта, насколько они зависят от тех ситуаций, в которых может оказаться любой из нас. От столяра, да и крестьянина, скотовода может, подчас, потребоваться не меньше смекалки, чем от дипломированного ученого. И, наоборот, в сфере для человека незнакомой, легко растеряться. 

 Различие же – в видении практической значимости. На узко индивидуальном уровне, в личном быту важнее одно. Но на уровне социальной значимости может оказаться более значимым совсем иное.

 Конечно же, Вы сами можете попытаться увидеть в притчах и что-то другое, здесь не упомянутое. В контексте же наших соразмышлений о философии, проблеме сознания значимым же оказывается разграничение таких понятий, как узко конкретные знания, умения и навыки и мудрость. Мудрость – это то, что позволяет подняться над горизонтом привычно штампованного и при этом эффективно использовать знания. Умения и навыки в нужное время и в надлежащем месте. Вот такая любовь к мудрости и есть философия. Хотя, опять-таки, не будем даже здесь, в нашем очень поверхностном разговоре не будем ограничивать философию лишь этим. Просто перейдем к тому, что же в философии может видеться главным либо наиболее существенным.

 Каковы же слагаемые философии?

 И не только слагаемые, а и то, что может быть исторически и хронологически «первичным», если взглянуть на философию с другой стороны (что отнюдь не означает лихого отметания всего привычного)?

 В советском структурировании философских дисциплин, особенно в преподавании, фундаментом виделись диамат и истмат. Образно говоря, вузовский диамат можно было представить стволом, а истмат, срастающейся с ним «кожей» дерева. Этика же, эстетика, религиоведение в виде «основ научного атеизма» – своего рода ветви.

 Такая иерархизация соответствовала и ряду мировых трендов целой эпохи, и собственно советским представлениям о доминировании общего и соответственно общественного над частным. И в этом была своя логика и свой глубокий смысл.

 Правда, при этом эмоционально-психологическая, индивидуально-человеческая составляющая в значительной мере выветривалась. В сугубо личностном плане философия уподоблялась черчению, математике, кораблестроению… Могло быть и познавательно, и интересно, но как-то далековато от жизни отдельных людей. 

 Но так было не везде и не всегда. Еще стоики, а, может быть, и не только они помимо прочего сравнивали философию с яйцом. Желток – этика. Питающий его белок – онтология. Скорлупа – логика и то, что мы бы сейчас назвали теорией познания.

 Что из этого следует? – То, что ядро философии, ее основное предназначение – поиски ответов на вопрос: как жить, неотделимых от вопросов о пользе и вреде и добре и зле. Но, чтобы искать ответы на эти вопросы, необходимо пытаться разобраться в мире, в котором мы живем, и по мере сил рисовать для себя ту или иную картину мира, которая будет неотделима от правил нашего поведения. Ведь совершенно очевидно, что «правила дорожного движения» по жизни (вспомним древнекитайское «дао», означающее не только «закон», но и «путь») неотделимо от того, где мы двигаемся – в городе, в горах, лесу и так далее. 

 Но, чтобы постигать и Путь, и Правила движения, надо учиться правильно мыслить, правильно воспринимать окружающее и самих себя (вспомним тут буддийский путь спасения). Таким образом, все упомянутые составные части философии оказываются соединенными в единое целое. Все это кажется и понятным, и наглядным.

 …. Однако вот тут-то мы подходим к тому, что при всех монбланах философских сочинений еще осмысливать и осмысливать. Уже хотя бы потому, что Река Времени и Дорога Жизни, нашего Бытия изобилуют все новыми и новыми поворотами. Потому-то на вечные вопросы до сих пор так и не удалось дать вечных ответов.

 Наш же с Вами взгляд на вопросы «первичности» подводит о том, что для практической жизни исторически «первичнее»: этика, правила жизни или … картина мира, в которой те или иные правила начинают действовать?

 – Вопрос не риторический и даже предварительный ответ не видится однозначным, даваемым без учета времени и ситуации.

 Мне представляется, что Правила Жизни, зачатки этики, издревле сплавляющейся с кристаллами магических и мистических элементов появляются гораздо раньше даже фрагментаризированной «картины мира». Будь то животное, особенно «социальное» или древний человек. Где бы то ни было, когда бы не приходилось погружаться в поток Времени и Бытия, каждый раз надо жить Здесь и Сейчас. С оказавшимися у тебя в наличии индивидуальными качествами и возможностями. В окружении тебе подобных и невообразимо разнообразного мира Природы. Жить в мире практически потребностей и эмоций, которые столь часто, словно цунами или сель захлестывают опорные пункты Разума, Рассудка и Логики.

 Итак, исторически зачатки Этики, Практической «психологии, искусства совместного проживания и совместной борьбы за существование оказываются первичными. Картины же мира рисуются постепенно и уже вслед за этим.. Но, уже будучи нарисованными, могут оказывать и оказывают колоссальное воздействие на те или иные Правила Жизни, включая и их жестко ритуализированную часть. Другое дело – то, что на более поздних стадиях движения человеческой истории в каких-то конкретных сегментах культуры вырисовывающиеся Картины мира могут быть ровесницами соответствующих Правил жизни. А, может быть, и в чем-то их опережать?

 А теперь подойдем к вопросу о востребованности…

 И вот тут-то мы подходим непосредственно к вопросу о востребованности философии и относительного веса тех или иных ее составляющих. Этот вопрос напрямую связан с другим вопросом о том, чем же все-таки является философия – плодом творчества увлеченных уникумов или следствием массовых поисков ответов на каверзы бытия? Или и тем, и другим, а, может быть, и еще чем-то третьим, четвертым?..

 Думается, что в периоды существования относительно устойчивых сообществ и соответствующих им этических представлений и правил жизни философия, как живая поисковая составляющая стратегической человеческой мысли на «массовом уровне» оказывается не очень-то востребованной. Особенно философия, направленная на анализ нравственных основ человеческого бытия. К чему философствовать, если кажется хорошо понятным, что и когда хорошо, и что и когда плохо, а то и просто недопустимо? Нечто похожее вырисовывается и в сфере логики и познания, магистральные пути которых видятся определенными: так завещали предки, так сказал Бог или вещали боги, оракулы, предрекали волхвы, так говорил Вождь, Партия, Некий Авторитет.

 В этих условиях центры философствования и около философствования могут смещаться в сферу конкретизации Картин Мира, оттачивания тех или иных инструментов познания. Само по себе и это может быть по своему ценным. Но такая «философия» исподволь, а то и скачкообразно, смещается в профессиональную сферу, языки которой все более удаляются от языков «массового сознания».

 А вот в периоды катаклизмов или их ожидания, в периоды наиболее драматичных кросс культурных столкновений вопросы на авансцену массового сознания выплывает философствующая мораль, идущая рука об руку с гносеологией и лихорадочными поисками средств и инструментов, помогающих пробиться сквозь завалы лжи и заблуждений к свету «Истины». Либо… начать философствовать молотом, а то и махнуть рукой: «да идите вы все со своими поисками того, чего в принципе нет и быть не может и побузить на временных, но эффектных сценках постмодернизма и прочего.

 Но именно временных. Потому что любой «тотальный скептицизм», негативизм, «нигилизм» – явление периодически даже необходимое, но промежуточное. Для того, чтобы идти, надо поднимать одну из ног. Не оторвав ее от земли, идти не сможешь. Но простоять с долго поднятой ногой тоже не под силу, да и ни к чему.

 Так какое это все имеет отношение к нашему времени, к началу двадцать первого века?

 Время наше драматичнейшее – до трагедийности. Как в сугубо практичном отношении, так и в плане перспектив. Это время, когда в сознании миллионов рухнула идея, доминировавшая в технологически наиболее развитом «западном мире» прогресса. Это время посттравматического синдрома гибели СССР и всей «социалистической системы», с одной стороны, и надлома так называемого капитализма. Поскольку же «свято место не бывает пусто», прямо на наших глазах крепнут силы, вздымающие знамена догматизма и экстремизма не только дела, а и мысли, вводимой в заведомо определенные русла и тем самым превращаемой в антимысль. 

 Все это усугубляется новыми колоссальнейшими технологическими возможностями в информационно-духовных сферах, когда вопрос познаваем ли мир начинает звучать, как вопрос о познаваемости инфомира, ибо именно таковой становится очками, сквозь которые мы видим то, что частенько воспринимаем, как «реальность» собственно мира.

 И здесь, наряду с прочим, встает вопрос уже о том, какие формы философствования и воспитания критической мысли могут доминировать в массовом сознании.

 Вопрос открытый. Андрей Баумейстер – один из интереснейших украинских философов (насколько известно, проживает в западной Европе) сравнивает движение философской мысли с кругами, расходящимися по воде. При этом сравнении (насколько я уловил на слух) мыслители рождают философские идеи, которые, словно круги на воде проникают в миры культуры, искусства, науки, новых технологий.

 Сравнение, побуждающее думать. Но что, если вместо кругов по воде представить кольца на срезах дерева? Здесь сама картина взаимосвязи различных форм движения может вырисовываться несколько иначе. Я же сам подумал о радуге (а Вы можете подыскать и что-то более органичное или уместное) Мир философской мысли многоцветен и, особенно с учетом ритмики истории, может включать себя и генетически, и содержательно, и по форме различные составляющие. Поэзия, литература в целом, публицистика, наука в более узких смыслах этого слова, технологии могут так же пришпоривать философскую мысль. Как и философия «профессионалов, все упомянутое. Упрощенно говоря – это все цвета радуги, как целостного феномена, в котором ни один цвет сам по себе не является единственно определяющим.

 В определенных же условиях, как, например, со времен Оттепели в СССР, когда академическая философия была жестковато затянута в корсеты Единомыслия (хотя и она существовала) в авангарде живой мысли, мысли. Ведущей разведку боем, оказывались искусство, литература и особенно поэзия. А затем и бардовская песня.

 Так, думаю, и сегодня востребованная временем и массовым сознанием философская мысль может быть, прежде всего, многоцветной.

 Философия же в сфере учебных процессов де факто оказывается еще более востребованной, чем десятилетия назад, хотя эта востребованность и может быть не всегда осознанной.

 Подытоживая, можно выделить несколько из базовых задач философии и философских дисциплин в вузах и колледжах.

 Первая – это приучение к панорамному видению проблем и феноменов, к мысли о том, что в изоляции друг от друга, множество из них может быть не только не понято, но и не увидено толком. Как слон из притчи о слепцах. По сути, здесь мы вспоминаем вроде бы не очень модную диалектику, учившему очень простым по сути вещам – умению видеть явления, процессы, акторов на сценах политики – во взаимосвязи и видоизменении, развитии.

 Вторая задача – обучение азам критического мышления. Она неотделима от первой. С одной стороны, учить возможной обманчивости слов и изменчивости содержания тех или иных понятий. Таких, как «материя», «левые», «либерализм» и многое, многое иное. Причем не просто изменчивости, а уместности использования тех или иных понятий в конкретных контекстах. С другой же – идти к выработке потребностей точно использовать те понятия. Которые вы употребляете. К примеру, в диалоге, споре, сначала уясните, что же вы имеете в виду под тем или иным словом, скажем, «добро», а затем уже, если потребуется, спорьте. И, наконец, там, где это возможно, стремитесь сопоставлять и проверять источники информации. Там же, где это для Вас невозможно не торопитесь с выводами и поспешными действиями, которые уже не в теории, а в Вашей личной жизни могут завести Вас в небезопасные ловушки.

 

 

«ЭЛЕГАНТНОСТЬ ЕЖИКА» И … СОВЕТСКИЙ МАРКСИЗМ

 

 Небольшая книжка известной французской писательницы Мюриэль Барбери «Элегантность ежика» подтолкнула к довольно незатейливым, но занятным размышлениям. Точнее даже не подтолкнула, а стала ключиком того, о чем думалось годы. 

 Почти о том же самом думали и писали многие другие. Но Барбери, передавая настроение человека, соприкоснувшегося с «академической», если хотите «аудиторно-ученой», огалстученной философией, побудила взглянуть на вопрос чуть шире, с чуть большей высоты.

 Мне лично увиденное показалось любопытным..

 Правда, сначала несколько слов об авторе и книге. Барбери окончила престижное учебное заведение и преподавала философию. Обладатель таких-то и таких-то премий. Тиражи книг велики. «Монд» назвала ее «королевой бестселлера». «Ежик» же был даже экранизирован в 2009 г.…

 Казалось бы, для краткого вступления достаточно. Но… прикоснитесь к хотя бы в некоторым отзывам въедливых русскоязычных читателей. Они не только въедливы, но и едки. Вот один из них: «…. Чтиво, подумать в ней абсолютно не над чем… легкая соевая пища для мозгов, нуждающихся в отдыхе, не занимает лишнего места в памяти и чувствах». «… книга до последней строки выдуманная, насквозь искусственная»…

 Меня такая резкость даже порадовала. Значит, еще «есть порох в пороховницах». Значит, не всех еще оглушают звуки фанфар и не всех ослепляет блеск эпитетов и наград. Но… опять-таки это настырное но. Если взглянуть на «Ежика», да и на многое, многое иное, причем разнообразно иное глазами преподавателя, то можно найти немало такого, что можно было бы предложить для соразмышлений со студентами. Ну, не будете же Вы начинать подготовку стайера с бега на 20 километров, а боксера – со схватки с мастером спорта.

 Более того, «пища для мысли», ее значимость для такого-то человека зависит от множества, подчас самых неожиданных факторов. Тут и Майн Рид, и Генрик Сенкевич могут навести на самые нетривиальные размышления.

 Но меня лично в «Элегантности ежика» зацепила не россыпями слов, как таковых, а иным. Чем же?

 Автор – дама с философской подготовкой. Равно, как и одна из главных персон «Ежика» – консьержка Рене. И что здесь мне показалось самым примечательным: перекормленность философией и ирония над этой перекормленностью…

 «А этот Эдмунд Гуссерль – для модели пылесоса, вот для чего, по моему соображению, подходит его имя» (М.Б. Указ.соч., – М.: «Иностранка», 2012, с.61). Это «соображения» одной из «героинь» книги.

 А вот уже не просто имя, а сам Гуссерль, «его идеализм». «Он мне напоминает, признается дама из «Ежика», – особую грубошерстную сутану, которую носят священники какой-то секты, отколовшейся от баптистской церкви.

 Согласно этой теории, существует лишь представление о коте. А есть ли сам кот? Кому и на что он нужен? Отныне философия позволяет себе порочную роскошь резвиться исключительно в сфере чистого разума. Окружающий мир – недостижимая реальность, нечего и тщиться ее познать. Что мы знаем о мире? Ничего. Раз любое знание есть ничто иное, как самоистолкование рефлексирующего сознания, то внешний мир можно послать ко все чертям» (с.71 –72).

 «Словом, вся феноменология – это нескончаемый монолог одинокого сознания, обращенного к самому себе, чистейший аутизм, сквозь который не пробиться ни одному коту» (с.73).

 Достается и фрейдизму. Особенно практикующему психоанализу, сподобившемуся искусно подключаться к сердцам и кредитным карточкам своих почитательниц.

 Вот совсем еще девочка, чья старшая сестра в престижном учебном заведении штудирует давнего, средневекового мыслителя Оккама, а мать окутана нитями психоанализа. Она вздыхает: «Я давно уже поняла: психологи просто чудаки, считающие, что обычная метафора – это бог весть какая премудрость. На самом деле такие штуки доступны любому школьнику. Но слышали бы вы, как разглагольствуют по поводу самой пустяковой игры слов мамины приятели-психологи и как ахают мамины идиотки-подружки, которым она расписывает каждый свой сеанс психоанализа, будто путешествие в Диснейленд, аттракцион «моя семейная жизнь», балет на льду «моя жизнь с мамой», американские горки «моя жизнь без мамы», музей ужасов «моя сексуальная жизнь»… (с.103 – 104).

 Иной срез – и воображаемая школьница опять изумляется и наивности увлеченной психоанализом мамы, и не только: Психоаналитик «читает маме учение Фрейда, причем она верит, что в этой галиматье заложен глубокий смысл. Все жуть как восторгаются умом! Хоть ум не обладает никакой самостоятельной ценностью. Умных везде навалом… Сам по себе ум ничего не значит и ничем не интересен – это давно известно. Находились же умники, которые всю жизнь занимались, к примеру, тем, что выясняли, какого пола ангелы. И однако, многие мозговитые люди прямо помешаны на уме, он для них – некая модель. Они уверены, что быть умным важнее всего, но это же глупо! А когда ум превращается в самоцель, у него появляются странные завихрения: доказательство своего существования он видит не в силе и простоте мысли, а в том, насколько темно она выражена. Видели бы вы литературу, которую мама приносит со своих сеансов! Символизация, аннулирование, вытеснения. Конструирование реального с помощью матем и синтом. Черт знает что! Даже тексты, которые читает Коломба (старшая сестра цитируемой) – (она изучает Уильяма Оккама, францисканца 14-го века) не такие кошмарные. Отсюда следует, что лучше быть мыслящим монахом, чем постмодернистским мыслителем» (с. 203).

 Не будем придираться к точности терминологии и тому, насколько язык героини соответствует возрасту девочки лет 12-ти. Тут для нас существенней само восприятие «умствования», поигрывающего (причем, не бездоходно) своей оторванностью от «обыденности».

 И эта оторванность легко переплетается с эклектикой внутреннего мира молодых, осваивающих те или иные измы. Вот, к примеру, – «студенты престижных вузов, которые читают Маркса и топают всей тусовкой смотреть «Терминатора»… (с.91).

 Перед нами ирония. А в чем-то даже пародия и гротеск. Причем не Постороннего, а того, кто с аквалангом «научных терминов» вдоволь понырял в водах академической философии. Для меня лично здесь не важно, насколько точно и глубоко «освещены» Гуссерль либо Фрейд с фрейдизмом. Важна передача пресыщенности блюдами, изготовленными на философских кухнях канувших в лету десятилетий.

 Здесь перед нами варианты восприятия философии в мире псевдоцелей, псевдодел: поверхностные чувства, поверхностная жизнь на оболочке дутого пузыря. И не случайно философия, которая предстает перед воображением персонажей книги – одна из гримас этой поверхностности, этой, перенасыщенною иллюзорностью жизни.

 И тут спрашивается: а при чем же здесь советский, «учебный» марксизм? – Мне показалось: очень даже при чем. Вспомним, что разгром гигантской страны начинался, помимо прочего, и с иронии, сомнений, а зачем и ударов молотом по базовой – «марксистско-ленинской идеологии», и, казавшейся ее ядром соответствующей философии.

 К середине 80-х эта идеология и эта философия при всем блеске конкретных ее интерпретаций людям философски мыслящим стала видеться все менее абсолютной и все более уязвимой при решении конкретных задач своего времени. И даже при ответах на самые простые вопросы о «диктатуре пролетариата» и т.д., и т.п.

 Но в чем, как видится сегодня, была колоссальная ошибка, да и не только ошибка, но и сознательная подмена понятий, смещение центров внимания? – В том, что это самое внимание переключалось на смакование уязвимости «советскости», «коммунистичности», Маркса и Ленина, в, конце концов. Более того, как и в «Элегантности ежика» молодая партийно-комсомольская элита стремительно погружалась в миры расщепленных постулатов, ценностей и дел.

 Однако драма-то масштабней – как хронологически, так и пространственно, включая и пространство мысли и духа, «хронотопов», говоря языком М. Бахтина.

 И собственно философские и религиозно-философские направления могли меняться и менялись на протяжении всей человеческой истории. Причем особенно стремительными (как, впрочем, и вся жизнь человечества) оказались в последние лет сто – сто пятьдесят.

 И что при этом неоднократно повторялось. Нечто похожее. Образно говоря, напоминающее случившейся с женой Лота. Всякий раз, когда «лидеры», если хотите «сталкеры» философско-духовных направлений оглядывались назад, живая человеческая мысль, живой опыт – «сын ошибок трудных», когда эти взгляды затягивались, теряли жизненность, окаменевали, превращались в подобие соляных столбов и утрачивали свою «магическую» силу воздействия на массовое и, даже значительное по масштабам, групповое сознание.

 Таким образом, и совершенно далекие от марксизма, коммунизма идеи при их академическом или околоакадемическом переедании рождали естественное отчуждение. Вот это-то по своему поучительно: отчуждение, само его дыхание и ощущается в «Ежике». Да и только ли в нем?

 Блаженный Запад тоже может быть перекормлен. Се ляви. Но значит ли это, что такое перекармливание не может угрожать и никому иному? 

 А теперь хотелось бы просто процитировать фрагмент из книги. Может показаться несколько плакатным. Но подумать есть, над чем.

 «Философия – не семинария. Куда приходят вооружившись Символом веры. Как мечом, и поклявшись следовать единственным путем, как дорогой судьбы. Хотите изучать Платона, Эпикура, Декарта, Спинозу, Канта, Гегеля или хоть Гуссерля? Заниматься эстетикой, политикой, моралью, эпистемологией, метафизикой? Преподаванием, исследованием, культурой. Написанием собственных сочинений? Пожалуйста. Важно одно: какова ваша цель? Развивать философскую мысль, способствовать общественному благу, или же погрузиться в схоластику, которая печется лишь о непрерывном самовоспроизведении и задача которой – воспитывать все новые и новые поколения бесплодной элиты, благодаря чему университет превращается в секту» (с.310).

 

 

Я СОМНЕВАЮСЬ 

Вторая часть «Об игре в шахматы»

 

 Здесь я хотел бы поосновательнее поразмышлять вместе с теми, кто компетентнее меня самого в том, чего я коснусь лишь ради примеров.

 Итак, изобразительные искусства. Это для обычного человека, не искушенного не только учебами в художественных школах, но и обильным чтением искусствоведческих трудов, самая что ни есть благодатная сфера для сомнений и блуждающих по закоулкам сознания вопросов: а не надувают ли меня?

 Будь то красные танцовщицы, какие-то из кубистических пазлов или шедевры «современного искусства», вроде писсуара или сапога на постаменте, призванные побуждать меня к глубоким размышлениям, я, мягко говоря, сомневаюсь. Понимаю, конечно, что там-то и там-то такая-то игра красок и линий. Более того, признаю, что многое может быть использовано и уже использовалось в дизайне, декоруме и т.д. Признаю, что это многое может быть даже значимо, как лаборатории творчества, поисковые площадки, как кирпичики того, что будет иметь значение уже для таких непродвинутых, как я. Но так и называйте кирпичики кирпичиками, а фокусы фокусами, но не ассирийской или какой-то там еще магией.

 Правда, время сейчас несколько иное. Время туманов. Как заметила в полушутливом разговоре, защитившая в МГУ диссертацию культуролога О.Б., есть искусство низко контекстуальное и высоко контекстуальное. Это – образцы смещения значимости и характера самой деятельности художника-творца. В первом случае художник много трудится, и от зрителя не требуется сверх усилий, чтобы понять и почувствовать созданное. Во втором – художник может плюнуть на холст, и уже зрители и критики должны будут тратить массу усилий для того, чтобы постичь и интерпретировать творение.

 Повторяюсь: я не против нового, не против поисков и т.д. Искали же импрессионисты, передвижники... и далее, и далее. Банальность, но в искусстве, как и в обыденной жизни, не обходится без новаций. Я лишь задаюсь вопросами: где реальная глубина, агде просто взбаламученная вода в заурядной луже? И не приучают ли нас (причем далеко не только в искусстве) искать в темных комнатах масскульта черных кошек, которых там нет?

 А ведь могут не только надувать, но и раздувать. Когда, вроде и кошка-то есть. И темная комната. Да кошку эту, как в театре теней, представляют нам тигром. То есть опять-таки выдают нам одно за другое.

 О вкусах не спорят. И тут, наверняка, многие воспримут упомянутое иначе. Но… я о восприятии. Нашем восприятии, которое никогда не бывает непосредственным, а практически всегда, как один слой краски на другой, наслаивается на то, с чем уже соприкасались.

 Вот и у меня эти наслоения рождают и ощущения, и восприятие, и вопросы. Не буду нырять в интернет-дискуссии о гениальности Тарковского и иже с ним. Но «Андрея Рублева» я воспринял. Фильм породил у меня немало ассоциаций. А вот «Сталкер» и «Солярис» прошли мимо. Сугубо эмоционально полуторачасовое чавканье по грязи я не смог воспринять, как откровение.

 И (о ужас!) неожиданные вопросы взбудоражил во мне и такой, вроде бы, из известнейших, как Ролан Быков. Причем тут, я не о нем, как актере вообще (у него есть и роли, образы такие, как в «Комиссаре» и др., которые входят и в меня, как естественный запах трав и шорох листьев), а об очень конкретных вещах. Скорее всего, тут вмешались и старые стереотипы, все виденное с раннего детства, но…

 И к этому-то окончательно подтолкнул мня один из бесчисленных телеповторов – о двух товарищах с Янковским и Быковым в главных ролях. Фильм, особенно для своего времени, уникален. И типажи, и батальные сцены. Да и сквозное – дикая, сверхчеловеческая ожесточенность противостояния, воплощаемая в образах, вылепливаемых с одной стороны Быковым, с другой – Высоцким. Исторически – это один из немногих для своего времени фильм, где враг не карикатурен.

 Но, заметьте, как мало красок использует Высоцкий – это со своим-то неистовым темпераментом. Он даже кажется пресноватым. Да и все актеры – словно листья одного дерева.

 А Быков? – В моем, сугубо ограниченном восприятии– это что-то из трибунного оратора среди комбайнов. Сознаю замысел создателей. Просто чисто эстетически актер выпадает из ряда – это эксцентрика, буффонада в, скажем, преподносимой традиционно драме Чехова. Здесь Быков напоминает мне Никиту Михалкова. Да чем же? – Тем, что тянет одеяло на себя. С той разницей, что влюбленному в себя Никите одеяло по росту (я не имею ввиду лишь чисто физические данные).

 Впрочем (простите за банальность) и физические данные могут быть очень даже значимыми. И дело тут не просто лишь в росте Ролана. Он, пусть и лубочно, изображает русского Ваньку и одновременно русского бойца. И, вспомните: Быков не раз входил в роли русских военных (включая и комедийные).

 Вполне понятно, что русские и какие угодно, могут быть и неказистыми, нескладными и малорослыми. Более того, русских могут изображать и евреи, французы… Но в том же Марке Бернесе видишь русского бойца. В Черкасове – и тех, и других, и третьих. Но я (вот уж беда!) не воспринимаю Быкова, как русского вояку. И тут раскрутка, раздувание мне видится и в том, что его толкают и толкают на роли, которые не гармонируют с чем-то, что уже вне самого артиста. Опять-таки, здесь не касаюсь «Рублева»…

 Это лишь один из крохотных примерчиков, рождающих не крохотные вопросы о мнимой, реальной либо в чем-то раздутой значимости.

 А ведь и вне искусства немало того, что рождает сомнения. Вроде, и короли не голые, а вот какого они исторического роста? Уж, казалось бы, такая фигура, как Наполеон, никак не задевающая патриотические, либо какие-то клановые, чувства россиян. Великий. А что дал чтящей его Франции? И сколько таких, разбросанных по весям истории наполеонов и наполеончиков. Как же тут не сомневаться?

 

© Бондаренко Ю.Я. Все права защищены.