«Векторы трансформации» (сборник статей) Юрий Бондаренко

«ВВЕРХ ПО ЛЕСТНИЦЕ, ВЕДУЩЕЙ ВНИЗ»? ИЛИ ПЕРЕЛИСТАЙТЕ СВЕТОНИЯ

 

Истории и мировой культуре известен и иной вектор трансформации индивидов на их жизненных путях. Он многократно описан. Но современному, обстоятельному исследованию, и не одному, здесь всегда найдется место. Мы же, опять-таки, только касаемся проблемы.

Проблему эту в галерее образов красочно обрисовал еще римский писатель Светоний в «Жизни двенадцати цезарей», то есть римских императоров. Первая часть жизнеописаний, как правило, светла, насыщена жизнью и любовью окружающих. А вторая? Вторая – портреты самодуров и жестоких деспотов.

Примечательно, что речь идет о вроде бы одних и тех же персонах. Но нет. Всматриваемся – и видим: во вторых частях жизнеописаний совсем иные люди. Персоны, которых постигла трансформация. Они словно околдовываются злыми чарами. Однако чары ли это? И, если чары, то какой колдуньи?

Свой ответ за столетия до Светония попытался дать Платон, а спустя долгие века после падения Рима и арабский автор Ибн-Халдун. Поскольку мы здесь не погружаемся в историю философии, вспомним пока лишь их.

Платон в своем «Государстве» обрисовал картину, которая меня заворожила чуть не с первого курса. Это – картина не просто круговорота форм правления, а и трансформации, изменения самих исторических личностей. Я нередко касался ее в различных эссе. Но здесь уместно вспомнить эту картину вновь.

По Платону одна из наилучших форм правления – монархия. Монарха, как единодержца, выбирают из лучших. При наследовании же он (при отсутствии более поздних систем обучения) готовится к исполнению своей роли с детства.

Я упрощаю, но вектор движения мысли примерно таков.

Однако… Царь, прежде всего воитель. И власть его беспрекословна в годину походов. Власть эта простирается вплоть до властвования над жизнью и смертью тех, кого он ведет за собой.

Но походы и войны заканчиваются. А жажда повелевать остается. И монарх превращается в честолюбца – тимократа. Он придумает внешних и внутренних врагов.., чтобы оставаться востребованным.

В конце-концов, народ устает. Лучшие. Наиболее образованные и мыслящие люди – платоновская знать свергает тимократа, и начинает властвовать сама.

Ах, как хорошо! Да только власть меняет и знать – аристократию, изначально сильную не только происхождением, а и духом. А уж отпрыски знатных родителей обретают и власть, и богатство прямо на блюдечке с голубой каемочкой. Поэтому наступает время. Когда аристократия вырождается в олигархию, и ее сметает уже решительно настроенный демос, то есть народ. Этим все не заканчивается. Но для нас важно то, что уже у Платона, две с половиной тысячи лет назад, смена форм правления увязывалась с личностными трансформациями.

И что это за трансформации? Трансформации, альтернативные тем, что обрисованы в образах святых и сугубо духовных лидеров разных народов. При трансформациях такого рода движение вверх по социальной лестнице, стремление закрепиться на более высоких ее ступеньках и повышение социального статуса, да и материальное обогащение оказываются сопряженными с опасной и для самих индивидов, и для их кланов истончением слоя духовности и того, что в их социумах соотносится с социальной справедливостью. Тут, как в старой сказке про волшебного гуся, прикоснувшись к которому, а затем уже и к прикоснувшемуся, невозможно оторваться. Власть и богатство становятся всемогущими психологическими магнитами.

Трагично то, что непосредственно правители, монархи совсем не обязательно должны быть на нравственном и интеллектуальном дне. Российские монархи, да и часть элиты были по своему уровню гораздо выше многих из тех, кто их сменял. Но общий уровень системы и общее «духовное состояние» общества воспринималось, как все боле и более несправедливое и несоответствующее ширящемуся кругу идеалов о Должной Нравственности… Действовали и многие иные факторы. Но их анализ – дело историков.

Собственно же истории известны и гораздо более сложные формы трансформации личностей и идеалов. Те же революционные народники, включая террористов и цареубийц, частично были из семей российской знати. Однако их представления о Долге и Совести толкали их на избрание кровавого пути. И здесь не обойтись только образом лестницы или качелей, при подъеме одного конца которых (материально-статусного) неизбежно опускается другой (нравственно-духовный). Картина сложнее и драматичней.

Неоднозначна и картина трансформаций времен стремительного распада советского общества. На первый взгляд, многие математические знаки и полюса просто поменялись. Но сама эта смена происходила и продолжает происходить по-разному.

Коммунисты, превратившиеся в бизнесменов, не обязательно должны были кардинально меняться, как личности. Если они до этого были «наверху», то и нравственно и психологически они и продолжали стремиться к тому, чтобы остаться «наверху».

Для кого-то же система идеалов и ценностей рушилась всерьез.

Интересна и ситуация с «атеизмом» и «религией». Ситуация, чуть ли не зеркально (а в зеркале правое видится левым) отобразила то, что происходило в начале века. Только тогда в стране, где подавляющая часть населения была верующей, победил официальный атеизм. Во время же краха СССР, казалось бы, все было наоборот, однако за считанные годы «картина маслом» стала принципиально иной.

Однако по сути неоднозначной. Тут я бы, пусть и в чем-то условно, выделил либералов. Не в современном браном смысле, когда либерализм стал фиговым листком вранья, а в очень простом, чисто психологическом. Я сам по духу именно такой «либерал», готовый в знак вежливости соблюдать ритуалы той или иной религии. Кстати, таким «либералом» был и Афанасий Никитин в Индии… Суть такого подхода в том, что ритуально внешнее, там, где это только возможно, не стоит того, чтобы доводить до конфликта.

А вот «экранная», демонстративная религиозность, религиозность бомонда или иных представителей властей рождает часто отторжение. Чисто эстетически она напоминает губную помаду и макияж в целом на немытом лице. Щеголяющие такой «религиозностью» демонстрируют ее ради внешнего «статуса».

У третьих, которых я совсем не осуждаю, действует эффект стадности или «стайности». Он и объясним, и естественен, хотя и далеко не всегда ведет по пути здравомыслия. Особенно, если это не путь сердца. А путь интеллектуально-духовной моды.

Самое же сложное и трогательное – четвертое. Это люди с потребностью идеала. Они могут быть изначально материалистами, атеистами, коммунистами, но не могут жить без идеалов. И поэтому, подобно тому, как при гибели большого корабля, кто-то устремится на плотик или шлюпку, так и эти люди устремляются к тому, что именуется верой религиозной. Такие люди могут быть очень достойными с позиций привычной нам морали. Но они (впрочем, не только они) способны стать легкой добычей так называемых «псевдопроповедников».

Подытоживая это коротенькое эссе, мы видим, что в целом, как это ни печально, а бывают и исторические периоды, и обстоятельства, когда стремления к обретению благ и более высокого статуса оборачиваются для индивидов движением «вверх по лестнице, ведущей вниз».

 

 

ВЕКТОРЫ ТРАНСФОРМАЦИИ

 

Предлагаемые размышления – лишь пунктирное обозначение возможных целостных и масштабных исследований, фрагменты которых давно уже рассеяны в многовековой истории культуры. Исследований трансформаций человеческих устремлений, характеров, судеб, и, как следствие – статусов. Трансформаций выплескивающихся за пределы «изначально данного». 

Упрощая, уместно было бы выделить два основных вектора. Первый вектор, пусть несколько условно, можно было бы обозначить, как путь Восхождения и Преображения. Путь в огромной мере выбираемый сознательно и целенаправленно.

Минувший, ХХ век подарил человечеству два основных варианта такого пути. Один, более заземленный, путь «американской мечты», путь индивида, который «сам себя сделал». Того, кто, начиная практически с ноля, собственными усилиями достигал вершин богатства, известности и славы. Образы, движущихся по этому пути, становились своего рода маяками для «маленьких людей», лишенных загодя стартовых площадок, загодя заготовленных родовитостью и прочим. Образы во многом замечательные, но парадоксально «посюсторонние», ориентированные на Личный Успех в этом мире. Причем в гигантской, вздымающейся на вершины Истории стране, население которой, согласно самым разным данным, оценивалось, как религиозное в своем подавляющем большинстве.

Второй вариант – вариант революционного движения и СССР, подхватившего эстафету его образов. Опять-таки, при внешней парадоксальности, этот вектор оказался не только «коллективистским», но и по духу своему более религиозным, нежели американский. И это при всем притом, что движение разворачивалось под знаменами светскости и атеизма. Религиозного в плане эмоциональном, направленном за пределы узкой временной данности сугубо личного порядка.

И этот, второй вариант, нам наиболее знаком, а, с точки зрения включенности в мировую культуру и особенно интересен. Здесь меняющийся, преображающийся. Трансформирующийся Индивид непосредственно включается в динамичную картину Трансформирующегося Мира: 

Мы наш, мы новый мир построим.

Кто был ничем, тот станет всем.

 

В последние десятилетия по поводу этого можно было услышать язвительное: «Из ничего, то есть ноля, ничего и будет». Но это логика, сплющенной до начальных классов, математики». Логика культуры и бурь в человеческих душах в такую сплющенную математику не вмещается Она гораздо богаче и сложнее.

В отмеченном варианте она направлена на создание Образов тех, кто, меняя мир, преображает и себя самого. Не оцениваю, а лишь подмечаю и предлагаю и Вам направить внимание на соответствующие проблемы.

Уже горьковская «Мать» – это пример трансформации не чисто человеческого порядка.

А далее? – Закалка стали. И уже не просто личностная, а целостно-групповая трансформация бесформенной массы в «железный поток»» и дикой силы бунта в единую «революционную плоть» «Оптимистической трагедии».

Перед нами целая панорама таких образов. Образов, которые срастаются с идеей перековки «несознательных», «отсталых» и т.п. в бойцов за «общее дело» строителей Нового Мира. И сами дикие перехлесты коллективизации с ее драматическими и трагическими поворотами в определенном, а именно, эмоционально-идейном отношении сопряжены с Образами Индивидуально-Коллективного воссоздания мира на новых началах.

Повторяю, что здесь речь идет именно об Образах и их эмоциональном наполнении. Наполнении, взрастающем на идее Индивидуально-Массового Преображения, Становления. В идеале не просто Нового, но и более Ценного, Нравственного.

Вспомним, в чем-то случайно сросшиеся слова песни:

Когда страна быть прикажет героем,

У нас героем становится любой.

Обратите внимание: становится. Героями не рождаются, как античные отпрыски богов, а именно становятся.

Правда сама жизнь была многозначнее пафоса и идеалов. Не случайно в старом советском анекдоте, особенно популярном в комсомольском активе говорилось примерно следующее.

Как преобразилась наша жизнь и сами люди! Вот Митька! Был батраком, а стал видным трактористом. Машка– была забитой и неграмотной, а теперь знатная доярка… А Васька? – Был дурак дураком, а теперь секретарь парторганизации.

Но и при этом не только в Идеалах-Образах, а и в жизни творилось немало. Вспомним «Педагогическую поэму» и весь труд Макаренко, труд, ставший мировым феноменом. Бездомные и иные подростки реально менялись…

 Этот революционно-советский вектор двоится. Одна из развилок такого раздвоения – это повышения статуса и социальной значимости Образа. Рядовая изначально женщина может обрести статус «члена правительства», депутата, передовика производства и т.д. Причем, не только в мире художественной культуры, где такие образы Стахановых, Мичуриных и т.д., и т.п. пестовались и целенаправленно взращивались. При этом намеренно культивировалась их полиэтничность. Как пример, можно привести ставшую известной на всю страну казахстанскую трактористку Камшат Д. , ставшую с годами депутатом высшего советского органа… Тут мы видим своеобразное сближение с американскими образами людей, творивших самих себя. Причем в самом достойном значении Образа.

Более того, и сами эталонно-художественные советские образы и образцы человеческих трансформаций и взлетов тоже видоизменялись. Замечательный пример – сравнительно позднесоветский фильм «Москва слезам не верит». Главная героиня следует по сути американскому канону. Не случайно и фильм был оценен и за пределами своего отечества. Она – не дитя коллектива, идеологической системы, сознательных поисков путей самосовершенствования. Ее личностный рост – результат мужественной борьбы за выживание в мире, не верящем слезам. Кстати, ее конечный избранник – своеобразное эхо той системы ценностей, в которой «не место красит человека». Герой Баталова не блещет чинами и регалиями. Но он – замечательный специалист. И уже это поднимает его над пресной обыденностью, исподволь подводя нас ко второй развилке…

Вторая развилка, точнее даже вторая грань революционно-советских образов – образов-маяков, это именно их внутренняя трансформация. Те, кто постарше, могут попытаться вспомнить, скажем «чины» и воинские звания Павла Корчагина, и это окажется делом нелегким. Потому, что в центре внимания Николая Островского совсем иное: не социальный статус героя, а его личностный рост в понимании автора.

Кстати (и это очень важно) личностный рост при таком подходе может не просто не соответствовать социальному статусу, карьерному росту, но и противоречить таковому. И не только в абстрактном, декларируемом идеале. Наглядный пример такого столкновения ценностей уже образ любимца латиноамериканцев, человека, которого его поклонники воспринимали и как «Христа современности». Это – герой кубинской революции, статный красавец Че Гевара, отринувший высокую и удобную должность в правительстве Фиделя Кастро и ушедший партизанить в Боливии, где он и погиб.

 

Многое из упомянутого здесь вскользь хорошо известно. Но хотелось бы обратить внимание на то, что вся эта разнообразнейшая «революционность» и «советскость» – не экзотика на ландшафте мировой культуры и не нагромождение уродливых наростов, а в ряде отношений органичнейшая ее часть. Та часть, что соединяется с образами непосредственно религиозной культуры, с много-много вековыми исканиями человечества.

Что же это за соединение? – Это то, что прослеживается на протяжении столетий. Попробуем вместе вспомнить кое-что из хорошо известного мировой истории.

Итак, шестой, может быть, несколько условный век до нашей эры. Легендарный индийский царевич Гаутама тайно покидает полусказочный дворец с тысячью удовольствий и направляется в лесные дебри в поисках истинного жизненного пути. Через годы поиски эти увенчиваются лично достигнутым «Просветлением». Гаутама становится Буддой, то есть «Просветленным, Осененным Истиной».

Сходен и путь родоначальника джайнизма Джинны Махавиры. Сходен, прежде всего, в том, что понижение « социального статуса для него становится прорывом в Новую Реальность.

Интересен и образ одного из самых знаменитых философов Эллады – образ Гераклита. Есть упоминания о том, что он был выходцом из царского рода, но отрекся от царского титула «в пользу брата» (Таранов П.С. 106 философов. – Симферополь: Таврия, 1995, с.118).

Особенно же показательны в контексте наших со-размышлений образы христиан, в первую очередь ранних. Ведь кто такой апостол Павел? – Изначально – Савл, гонитель христиан, Представитель могущественнейшей империи. А затем? – Тот, кто внутренне преобразился на столько, что пошел на смерть за новую веру. И он был таким не один.

Позже же и знаменитейшие богословы, такие, как Тертуллиан, Августин, начинали свой путь, как язычники, но впоследствии становились не просто ярыми поборниками христианства, как вероучения, но и практиками, пошедшими по новому для них пути. Пройдут века и немало иных станут на путь преображения, зачастую напряженного с изначально резким понижением социального статуса. Так, крупнейший западно-христианский богослов Средневековья, «ангельский доктор» Фома Аквинский отринул феодальные привелегии и вопреки воле отца выбрал монашескую стезю. По описанию автора целого ряда написанных учебников философии А.Г.Спиркина, Фома (Тома0 «бежал из родительского дома, но погоня настигла его. Отец заточил его и, надеясь отвлечь его от мыслей о монастыре, поместил в его камеру обнаженную красавицу. Фома выгнал девушку и все-таки бежал (Спиркин А.Г. Философия:М.: Гардарики, 2006, с.92).

 

 

ДИПЛОМАТИЯ – РУДИМЕНТ ИЛИ ФЕНИКС?

 

Предлагаемые рассуждения – не строго научные в смысле оснащения ссылками на источники и авторитеты, а своего рода философские. Философские в плане разведывательного полета мысли в мир недостаточно исследованного, хотя многие упоминающиеся здесь проблемы громко озвучены.

Начнем с того, что СМИ, включая интернет, заполнены разговорами и текстами о переформатировании отношений, коренном изменении миропорядка. Вплоть до ухода с исторической сцены того, что традиционно именовалось капитализмом и краха идеи прогресса.

Конкретные же серии событий, связанные с похищением Мадуро и дистанционным уничтожением руководства Ирана и т.д., новые проблемы запутывают еще больше.

Не новинка звучащие уже далеко не первый год восклицания о кризисе традиционной государственности. Если не в абсолютно глобальном, то в огромных региональных масштабах. То, что относится к этому кризису, напоминает один из аспектов Средневековья, о котором не редко упоминают в последние десятилетия.

Ведь чем представляется нам Средневековье в плане организации культурной и социальной жизни на определенных сегментах исторического пространства? – Эпохой становления протогосударств и современных государств, сражавшихся за свое существование с надгосударственными и субгосударственными структурами. Трагедия тамплиеров – лишь наглядный пример проигрыша в схватке с крепнущей королевской властью Франции. А вот появившиеся позже иезуиты сумели вписаться в новую систему отношений и существуют поныне. Равно, как и квази-государство – Ватикан.

Однако, наряду с религиозными и негосударственными торговыми объединениями (такими-то всемирно известными компаниями) с развитием капитализма стали расти и крепнуть специфические финансово-промышленные структуры. Они были влиятельными и сверхвлиятельными, но относительно «теневыми», внешне не покушавшимися на сакрализированный и легитимизированный образ Государства как такового.

Однако уже ХХ век и начало ХХ!-го стали являть все больше примеров структур, надгосударственных и по форме: это и НАТО, и Генеральная Ассамблея ООН, ЮНЕСКО. Всемирный банк, ВОЗ… и даже…, сопряженный с четко очерченной территорией, Европейский Союз с его единой валютой, и не только.

Не даю здесь качественных оценок этим разнообразным феноменам, просто констатирую ограничение этими и иными организациями тех или иных функций собственно государств или того, что так именуется.

События же самого последнего времени продемонстрировали и допустимость изъятия из сферы полномочий Государства карательных функций. Если при содействии НАТО, но внешне руками ливийцев был растерзан Каддафи, а Хуссейн судим в Ираке, да и Милошевич, ушедший из жизни в заключении, но ушедший не под грохот взрывов, то лидеры Ирана не первый год уничтожались безо всякого объявления войны, что завершилось прямыми бомбардировками непосредственно самой страны. Идеологически уничтожались, как преступники и «плохие парни». Таким образом, на глазах всего мира внешние силы прямо, без ухищрений взяли на себя одновременное исполнение ролей судей и палачей.

К сожалению, это напомнило грубый идеологический и, следовательно, стратегический просчет руководства СССР, которое в конце 1979-гоне просто ввело в Афганистан «ограниченный контингент» «воинов-интернационалистов», но и допустило физическое уничтожение Амина.

 В те годы это резко ударило по имиджу Союза. А ныне? – Ныне ситуация запутаннее, однако происшедшее, наряду со многим иными (включая вывоз капитала и т.д., и т.п.), демонстрирует съеживание функций Государств, по крайней мере, во многих регионах Земного шара.

А где-то, как в новых государственных и квази-государственных образованиях, мы видим, что эти функции, прежде всего сводятся, к попыткам решать какие-то внутренние задачи – осуществлять те решения, которые сюзерены отдали на откуп вассалам. Как, скажем, воеводам отдавали такие-то области на «кормление», а сатрапам на управление, при сохранении подчиненности Центральной Власти.

При всем уважении, к примеру , к культуре Прибалтики очевидно, что никакую многополярность во внешней (и только ли?) политике они просто физически не в силах демонстрировать. Речь здесь не идет о том, кто «хороший», и кто «плохой», кто в чем-то более, а кто менее развит… Просто сама жизнь являет, что целый ряд декларируемых аспектов «независимости» и «многополярности» – лишь ширма, камуфляж Иного…

И какое же все это имеет отношение к пониманию возможных трансформаций дипломатии? – Самое прямое.

Дипломатия (равно, как парламентаризм…) – один из элементов, протогосударственности (племенных объединений, союзов племен …), государственности, выражение их субъектности. Но, если нет четко выраженной субъектности, реальной государственности, то каковы реальные функции, каково назначение дипломатии? А, если поставить вопрос еще резче, то может ли дипломатия вообще существовать при таких условиях?

Не оказывается ли она в создающейся системе («геополитического мира») камуфляжем и даже рудиментом, ритуально сохраняемой тенью ушедших эпох?

Ведь с тем же руководством Ирана велись переговоры. Переговоры, за которыми последовали удары по избранным целям. И значимость происходящего не просто в том, что оно побуждает выбирать сочувствие той или иной стороне очередного конфликта, а в его знаковости. Знаковость же эту в веере ее тенденций, миру еще предстоит расшифровывать и расшифровывать. Не раз возвращаясь к вопросу: дипломатия рудимент, элемент ритуалов, камуфляж или же, все-таки, – птица Феникс, способная возродиться при новых потребностях и в новом обличье из пепла драматических событий?

 

 

«ЗУЛЕЙКА» И НАША ИСТОРИЯ

 

Этот, сравнительно молодой роман, один из тех, что рождает реальные, а не кулуарные споры. Речь идет о романе Гузель Яхиной «Зулейка открывает глаза» (знакомился с ним по изданию «Редакции Елены Шубиной» (М., 2016).

Начну с того, что встречал его настороженно, даже предубежденно. Фильм смотреть принципиально не стал. Хватило рекламы. Так уж притомили все эти охранные нюансы, лающие собаки и прочее. Но к книге, в конце концов, подтолкнули те, чье мнение я ценю.

Что же касается критики, то здесь уместно вспомнить интернет бойца К.Ж. Видный, громкий, популярный и часто довольно убедительный. Но тут он меня неожиданно разочаровал. Его варьирующийся приговор: «Все ложь». Человек позиционирует себя, как историк, и, естественно, он имеет право на свое мнение.

Но такого рода защиты собственных прав (очень частой по форме и сути) я не в силах принять. Историк, на то и историк, чтобы демонстрировать, на основании чего у него рождаются те или иные суждения, выводы. Прочее – не по делу. Хотя вопросы о соотношении художественности и достоверности или, хотя бы, обоснованности, принципиальны, когда художественное произведение соприкасается с историей. Скажем, Македонский, беседующий вместо князя Олега со славяно-финским волхвом,будет мне не интересен. Да и все остальное читать уже не захочется…

Что же касается собственно художественности, то уместно процитировать фрагмент кратенького предисловия: «Этот роман принадлежит к тому роду литературы, который, казалось бы, совершенно утрачен со времени распада СССР. У нас была прекрасная плеяда двукультурных писателей, которые принадлежали к одному из этносов, населяющих империю, но писавших на русском языке… (Л.Улицкая. «Любовь и нежность в аду» (в цит. кн., с.5). Я бы, наверно, тут даже добавил: «поликультурных»: советская литература какое-то время была, возможно, уникальным явлением в мировой истории. Миллионы людей, приобщившихся к русскому языку, тем самым обретали доступ к сокровищам не только русской и даже мировой, а и так называемых «национальных « культур. Я здесь акцентирую внимание именно на прорыве элитарности. А это особая темя, нуждающаяся в отдельном обстоятельном анализе и сопоставлении с такими культурами, как пестрая индийская и др.

Если же вернуться к собственно роману, то заранее оговариваюсь: это не критика, а лишь субъективное восприятие вкупе с вопросами, встающими перед человеком с историческим и в какой-то мере философским бэкграундом.

О художественности не сужу. В смысле ее препарирования. Не знаю, для кого как, но для меня сюрпризом стало, что далеко уже не юнец, я сопереживал героям романа. И дело тут не просто в уровне. Вот «Анна Каренина» – шедевр, а для меня уже в школьные годы она была лишь замечательной экспозицией в музее мировой культуры. Здесь же все иначе.

И не потому, что нечто «лучше» или «хуже». Просто ближе. И уже сама эта близость – сопричастность переживаний говорит и о том, что мы именуем художественностью.

А теперь вопросы. Именно вопросы, вопросы дилетанта во множестве конкретных вещей.

Первый общий вопрос, на который, думается, исчерпывающий ответ не дадут и иные работы Гузель Яхиной. Это вопрос о жертвах и их предполагаемых количествах. Дело в том, что споры о количестве расстрелянных в годы так называемого «культа», и даже о жертвах волн голода, охватывают далеко не всю драматургию Истории. Остаются вопросы о жертвах в пути, в лагерях и т.д. и сопоставление доступных данных с тем, что тогда-то и тогда-то, там-то и там-то происходило в других странах мира.

Это вопросы не к «Зулейке». Но у меня лично (именно, как у дилетанта в этой сфере) остаются, например, вопросы типа того, что относится к барже, затонувшей в Ангаре вместе с запертыми в ней заключенными. Убитыми не намеренно. Тот же Игнатов, рискуя собой, пытался их спасти. Но, тем не менее… Как художественный образ сильно. Но зафиксированы или нет конкретные несчастные случаи с баржами переселенцев? Где? Когда?

… В трагических реестрах истории бывало всякое. Достаточно вспомнить гибель перестроечного «Нахимова». А вот конкретно с переселенцами?..

Особо же встает передо мной вопрос об одном из персонажей – Горелове. Субъект из «урок». Лебезящий перед начальством и гнетущий других. В романе он выразительно отталкивающ, художественно логичен.

Так что же тут смущает? – Не сопоставление с иными фильмами, книгами, а иное. Свой личный опыт. Очень ограниченный в сравнении с личным опытом других. И все же. Опыт, которого могло не быть у женщины. Опыт мужских коллективов, да еще в непростых ситуациях. Скажем, солдатский опыт армейской жизни. Именно солдатский.

Представьте так живо описанное движение эшелонов с переселенцами и условия жизни в первоначальных местах пребывания переселенных. Имел ли человек, подобный Горелову, шансы на выживание? И какие?

Тут, несмотря на мои же оговорки, вспоминается «Судьба человека». Церковь с советскими пленными, где главный герой, не будучи убийцей по природе, душит того, кто собирается выдать немцам пленного комиссара.

Так то ж, немцам! – может воскликнуть кто-то. Но, когда речь идет о выживании и его способах, вопрос «кому» оказывается вторичным.

Сколько складывается ситуаций, когда «шестерка» и одновременно деспот может оказаться в пути среди безнадежно больных либо ненароком споткнуться и упасть в тайге, куда долгими-долгими месяцами не приходят даже весточки извне. Там само желание выжить просто вынуждает думать не столько о «начальстве», сколько о тех, кто рядом…

Иное уже, скажем, конечную участь Игнатова, опускаю…

… Мои заметки очень беглы. И хотелось бы услышать тех, кто о чем-то конкретном знает несравненно больше меня. Ведь история и философия влияют на подход к проблемам, на затачивание мысли, постановку вопросов. Но нет и не может быть Историка Вообще. По большому счету относительная историческая грамотность не в обилии разнородных знаний, рассованных по баулам памяти, а в знании того, где и как искать заслуживающие доверия специалистов в конкретных областях истории.

 

 

КУДА ИДТИ «ЗА ПРЕДЕЛАМИ ФИЛОСОФИИ»?

 

Не буду уже, чтобы никого не утомлять, плясать вокруг слова «бытие». Ведь, чтобы спорить, надо сначала определиться, кто и какой смысл в него вкладывает. Если, как некогда, понимать под бытием «сущее», «реально существующее, а не мнимое», то тут совершенно никакого не имеет значения, каким образом мы будет представлять то-то и то-то. Главное – пытаться доказать, что это существует. Логическая задачка для пятиклассника. А если иначе, то иначе и будут тянуться тропинки рассуждений.

Главная же проблема, на которую меня (возможно, не первый раз) натолкнули собеседники, в ином. Мне показалось, что все эти теории струн, ошеломляющие идеи астрофизиков сами по себе никакого отношения к философии в исходном значении слова отношения не имеют.

В плане жизненном они, как и многое иное, сопрягаемое с вершинами философии, это – вербальные шахматы и интеллектуальный альпинизм. Увлекательно и в чем-то полезно. Но при этом мы все осознаем, что шахматы только игра, а шахматные кони не поскачут на поля реальных сражений. А интеллектуальный альпинизм уже даже и не игра. Здесь, как и в реальных горах, и шею свернуть можно. Но суть его – достижение вершин. Само по себе такое достижение может быть овеяно романтикой и славой. Одна беда – вершины безжизненны. Их достижение не связано с практической жизнью, жизненными потребностями масс людей.

Правда, переходя к астрофизике, космологии и т.п., можно заметить, что уж здесь-то человечество соприкасается с проблемами глобального масштаба. Глобального и сверх-глобального – да. Но на уровне жизненных потребностей эти проблемы остаются в сфере интеллектуальных игр, пока их, словно абордажными крючьями, не скрепят с вопросами, как жить, и почему жить надо так или иначе?

А без этого такого рода проблемы – остаются узко профессиональными, рисующими картины мира, отъединенные от жизни людей. И, соответственно, не философскими, так же, как, скажем, проблемы разыгрывания шахматных дебютом. Ведь что такое философия в ее древнеантичном понимании? – «Любовь к мудрости». А что такое мудрость? – Это нечто многоликое, сопряженное на практике даже с разными образами жизни. Но при этом, определяющее личный выбор жизненного пути и готовность помочь в этом выборе другим. К сожалению, на сегодняшний день, конкретные разновидности космологических теорий к такому выбору отношения не имеют. Более того, они оказываются то прекрасными, то пугающими вершинами, напоминающими о философско-богословских исканиях прошлого.

Спустя и тысячу лет невольно вспоминаются строки Хайама (Хайяма) в блистательном переводе Германа Плисецкого:

 

Рыба утку спросила: «Вернется ль вода,

Что вчера утекла? Если да, то когда?»

Утка ей отвечала: «Когда нас поджарят,

Разрешит все вопросы сковорода».

 

Как это ни чудовищно, но сковороды, с помощью которых пытаются разрешить «все вопросы», продолжают раскаляться здесь и сейчас…

И все-таки одной из центральных проблем философии и богословия остается проблема сопряженности, взаимосвязи мимолетного, временного и «вечного» – жизни человеческой, ее ценностей и приоритетов – и мирозданья.

Этой проблеме и вариациям в подходах к ее решению тысячи лет. Но только в последние столетия, после «революций в астрономии», она встала так, как никогда прежде.

Почему? Бесконечные версии картин связи человека, социума и мира, как бы разнообразны они не были, являли собой панорамы целостности человека, правил его жизни, его поведения и мирозданья, включающего, согласно множеству воззрений, те или иные варианты посмертного существования. Причем сами эти варианты в рамках определенных систем могли быть, да и бывали очень жесткими.

Викингу, чтобы попасть в Вальгаллу – своего рода рай с пиршественными столами, следовало умереть с мечом в руке. Хеопсу же для вхождения в вечность требовалась грандиозная пирамида. Цинь Ши Хуанди побеспокоился о целой армии, изображавшей солдат, что по нашим понятиям еще гуманно. Ведь сколько раз рядом с выдающимися особами убивали реальных людей, и археологи описывают случаи, когда, судя по положению останков, сопровождение царей в мир иной выглядело добровольным.

Все вскользь здесь упомянутое дополнялось ритуалами, этическими и иными нормами.

Могли рухнуть те или иные конкретные нормы, табу, отринуться ритуалы. Но они, так или иначе, сменялись другими воззрениями и ритуалами, включавшими и поклонение определенным, в том числе и другим Высшим Силам.

Колоссальные же сдвиги в образе жизни и массовом сознании, отмечаемые в эпоху Возрождения сыграли роль своеобразных ножниц, начавших разрезать саму связь человеческого и Надчеловеческого, временного и Вечного. Не зря не просто верующий, а клерикал Николай Коперник так долго не решался публиковать «Трактат об обращении небесных сфер», а Бруно с его идеей о множественности миров (идеей, вдохновленной античностью), де-факто оказался еще более опасным для теологии своего времени.

Почему? – Да потому, что в разломы догматов-дамб хлынули такие вопросы, которые размывали сами фундаменты представлений о единстве земного и надземного.

Конечно, можно было попытаться изящно обойти возникающие угрозы, заявляя служителям католической церкви о том, что между ними и становящейся на дыбы наукой своего времени нет противоречий: « Мы описываем путь неба, а Вы говорите о пути на небо». Ну, о чем тут спорить?

Однако не все так элементарно. Если меняется картина мира и сам этот мир не замкнут, как прежде, то какими же должны быть конкретные пути к Вечности? Вопрос столь же революционный, как порох и динамит. Не случайно же Лютер, искренне верующий выходец из народа , восстал против индульгенций. Частность – нет? – Ведь практическое значение уже этого вопроса непосредственно влияло на правила жизни – те правила, которые, по представлениям современников Лютера должны были определять отношение человека и Вечности, попадания в рай или ад.

Взрыв же привычных представлений о Вселенной порождал уже и вопросы о природе чистилища, ада и рая. Вопросы, которые при своем последовательном скольжении по столетиям, разрезали прежние связи человека и мира. И только ли прежние? – Не сложно и тут принять идею Творца или спинозовский пантеизм, но сама грандиозность раскрывающаяся взорам исследователей Вселенной все чаще рвала нити мысли, пытавшейся соединить устройство мира и правила человеческого поведения. Как прозвучало в одной философской работе прошлого века, в этом бескрайнем мире человек, подобно знаменитому персонажу романа Камю оказывался «посторонним» – тем, чьи правила жизни уже не определялись «системой мира». А для «постороннего» жизненное кредо может быть и размытым: «Любовь – убийство. Какая разница?» (цитирую по памяти).

Думается, что после Возрождения и Нового Времени мы ничего равнозначно взрывного пока не получили. Любые новые строго научные штрихи постоянно рисуемой картины мира не меняют драматичности самой проблемы разрыва связи: образа жизни, конкретных правил и Вселенной.

Естественно, что попытки восстановить эту связь не прекратились, здесь чего только нет: и неомистика в различных ее ипостасях, и инопланетяне, и контактеры, и заслуживающий уже философского внимания «антропный принцип» во Вселенной. И, тем не менее, туман пока не рассеивается.

Но, если «осевые» составляющие философии и теологии уходят в «туманное далеко», то к чему философия, как таковая?

«Я Вам не скажу за всю Одессу». Мы разные. И для нас, разных, философия не только полифункциональна, но в чем-то и разнофункциональна. Поэтому я вправе говорить только о себе и тех, кто чем-то близок таким, как я.

Сам я попал в мир философии, причем именно той философии, которая была колесиком в масштабной машине образования, довольно случайно. И с внутренним сопротивлением. Рядом с историей она мне казалась бедноватой, чем-то вроде уголков и детской игры в «волки и овцы» в сравнении с шахматами и шашками. 

Сейчас вижу все иначе. Но для меня философия никогда не была поиском ответов на кардинальные личные проблемы. Не была квестом либо детской игрой с поисками клада, когда решение отдельных задач приближает шаг за шагом к конкретной цели. Если для кого иначе – ради Бога!

А чем же тогда она стала? – Все очень просто. Философия в системе образования для меня – школа мысли. Возможно, одна из базовых школ. И, помимо этого, а точнее, вместе с этим – расширение горизонтов личного познания. Причем такого познания, которое тяготеет к панорамному видению предмета: не Вселенной в целом (она слишком велика), а социума и человека. В их изменчивости и взаимосвязи. – Элементарная вузовская диалектика еще советских лет: рассматривать все в развитии и взаимосвязи явлений.

Внешне банально, а увлекательно и практически значимо. Если понимать под практической значимостью тренинг аналитической мысли.

Ну и, конечно же, работа со Словом. Как с живым, изменчивым, многогранным и при этом требующим точности. Уяснения того значения, в каком Вы его употребляете. И стремления учесть возможные иные значения.

Казалось бы детские, базисные вещи. Азбука. Таблица умножения. Но азбука и таблица умножения, сплошь и рядом упускаемые из виду. Вернемся к Бруно и Возрождению в целом. Как легко было бы сказать: Бруно заимствовал идею множественности миров у античности. Деятели же Возрождения представляли, что эту античность возрождают.

Но.., даже, что-то заимствуя, это что-то не копировали. Просто не могли копировать. Множественность миров для античных мыслителей при иных возможностях астрономии была иной, нежели несколько столетий назад. «Атом» Демокрита отнюдь не был тем атомом, который рисовался в уже наших школьных учебниках и тем более тем, представления о котором продолжают меняться.

А ведь на практике и в процессе обучения мы сталкиваемся с иллюзией, «магическими фокусами слов», когда, казалось бы, одни и те же или похожие слова, рождают совершенно разные потоки ассоциаций.

Казалось бы, все так очевидно, что и говорить-то не о чем. Но прикоснитесь к миру интернета и иных дискуссий, скажем, о Боге. Они сплошь зиждятся на зыбучих песках якобы полемики. Прежде, чем спорить о «вере в Бога» или нечто иное, уместно бы уточнить, а о чем речь? – Ведь и средневековый фанатик, и конкистадор, зверствовавший среди индейцев, и святой, причем в разных вероучениях, сотни лет назад говорили и говорят о Высшей Силе, но имели-то ввиду разное…

В русле этих размышлений и неуклюжее слово в эссе: «древнеантичный». Оно вставлено, чтобы пошевелить кажущееся очевидным и напомнить при изучении: то, что мы именуем античностью, охватывает примерно тысячелетие и множество течений мысли, натыкавшихся на пороги и скалы разнообразнейших жизненных ситуаций. Следовательно, и «бытие», и «любомудрие», как и многое, многое иное могло во всем этом разнообразии трактоваться по-разному. Не говоря уже о том, что современные знания немалого числа сохранившихся текстов очень фрагментарны…

А еще есть и то, что не проясняется при попытке дать четкие определения. Скажем, небо, любовь… и т.д.

Означает ли это, что столкнувшись с мирами словесной ограниченности и неопределенности, мы должны выходить за пределы философии? А, может быть, речь идет лишь о выходе за пределы Определенной Философии? – Есть же философы– мистики и т.д.?

Я не полемизирую, а лишь допускаю вопрос, который может быть поставлен в учебной аудитории.

Завершая же, хотелось бы (как говорят: на новом витке) обратиться к многогранности и многоуровневости философии и задаться вопросом: а имеет ли отношение к представительной Даме – Философии «Мудрость без униформы»? Именно так мы назвали скромную трансляцию в параметрах «Тик-Тока» с изложением притч, занимательных историй и краткими комментариями в отдельных случаях.

Мне кажется, что и это – тоже философия. При этом такая философия, которая позволяет прикоснуться к чуду переклички и переплетения, взаимопрорастания разных эпох и разных культур. Но это уже – отдельная тема.

 

 

ЛЕГКО ЛИ БЫТЬ ПСИХОЛОГОМ, ДА И ПРОСТО СПЕЦОМ?

 

Многие, наверное, обратили внимание на то, что в Казахстане наблюдается деятельность, направленная на законодательное ограничение сферы оказания психологических услуг и отсечение от этой сферы профессионалов. Не буду повторять то, что легко найти в СМИ, Интернете. В принципе возрастание требований к профессионализму можно только приветствовать. Правда, остается опасение, что привычный формализм, как это нередко бывает, сможет то тут, то там перекрывать логику здравого смысла. Что не говори, а и очень «правильный» диплом, сертификат сам по себе еще далеко не всегда может быть гарантом профессионализма, точно так же, как галстук и пиджачная пара еще не гаранты компетентности госслужащего.

Но проблема-то давно назрела. И отнюдь не только в Казахстане. Я не психолог, а всего лишь преподаватель гуманитарных дисциплин. Но вспомним вместе хотя бы две грани проблемы.

Первая, подмеченная и нашим телевидением: вульгаризированная проблема любви. «Люби себя!» «Научись любить себя…!» «Бороться за себя…»

Проблема значимая. Особенно в детстве, молодости. Для тех, кто ощущает себя «гадкими утятами». Я и сам бывало еще как себя не любил (сейчас уже не до этого). Но в попсовой психологии – будь она одипломлена, либо нет, все сплющено. И смещено. И прежде всего – центр «любви». А он то не просто в нас лично, он в направленности увлеченности, способной перерасти в любовь к делу, к людям… Именно такая увлеченность делает и нашу собственную жизнь интереснее, богаче, осмысленнее. А не повторение мантр: «У меня нет того, нет сего, но я – это я и люблю себя неповторимого».

Другое дело, когда специалист или просто понимающий человек сможет подсказать, как обладая собственным ограниченным потенциалом, использовать его для «личностного роста», будь то спорт, искусство или нечто иное. Разве не дают примеры такого рода параолимпийские игры, и не только они? А просто «любить себя…», «бороться за себя», имея в виду не самосовершенствование, а банальное «место под солнцем» и готовность в ответ на одно не лестное слово, обрушить на обидчика целый каскад, дело не слишком-то перспективное… Да и психология тут видится слишком уж плоской.

Дальше же еще круче. И это «круче» бесконечно, как старая заезженная пластинка, вертится в Интернете, где варьируется тема «токсичных людей». Сплошь и рядом звучат советы, как их определять и как от себя отдалять.

И тут, поначалу может показаться, что все так: и мы сами, да и те, кто нас окружает – не ангелы. Правда, как было сказано еще в Писании, «кто … без греха, пусть первый бросит … камень». И я здесь не о всепрощении и блаженненькой примиренчивости. Я об ином.

О чем же? – О том, что и акцентирование утрированного внимания на любви к себе, и повторяющиеся громы в адреса токсичности и «вредных для духовного здоровья» (а ведь бывают и такие!) контактах с окружающими, не безопасны именно для нас самих. В мире бесчисленных социально-духовных расколов, растущих разрывов в реальных возможностях обретения глубокого образования и глобальной геополитической «турбулентности» нас с Вами люди с регалиями и без оных толкают к обособлению и от нашего непосредственного окружения. В чем-то даже – к самоизоляции. И тут уже якобы психология уподобляется своего рода сектантству, начинающему нередко по схеме, призывающей порвать со своим окружением, прежними связями. И тут все просто: «свято место не бывает пусто». Одиночка, будь он даже быком, нередко становится более легкой добычей уже отнюдь не воображаемых охотников.

 

 

МИРОВАЯ КУЛЬТУРА: ЭСТАФЕТЫ И АЛГОРИТМЫ

 

Мировая культура в своем историческом развитии при всей уникальности отдельных ее составляющих являет специфическое единство в многообразии. В данной статье автор акцентирует внимание на двух гранях этого единства: заимствованиях во всей их вариативности и независимых или относительно независимых повторах аналогичных ситуаций, особенностей восприятия и путях решения проблем героями и иными персонажами доступных нам текстов.

Следует заметить, что оба слова– и эстафеты и алгоритмы используются в определенной мере условно. Эстафеты используются здесь, как более широкое, причем образное «понятие», включающего широко известный термин «бродячие сюжеты». Почему? – Потому, что в реальной истории культуры, включающей и жизнеописания считающихся реально существовавшими исторических фигур, да и клише в описании собственно исторических событий вбирают в себя немало «кочующих» элементов, форм поведения, собственно коллизий.

Все это многократно исследовалось специалистами мирового уровня. Мы же здесь вспомним вместе лишь элементы варьирующихся воинских хитростей и обмана и выдачи одного за другое. Один вариант таких трансформаций и «фокусов» – изменение облика персонажей: от сказочно-магического, когда некто превращается в совершенно иное существо, до вполне реалистически описываемого изменения внешности. Так, в русских былинах Илья Муромец перед встречей с Идолищем Поганым меняется одеждой с Каликой Перехожим (1, с. 146), а герои французского эпоса, являясь к своим врагам «сарацинам», представляются купцами, мажутся черным и т.д.

В английской же балладе, переведенной С.Маршаком, пастух, переодевшийся в аббата, спасает последнему жизнь, ответив на все вопросы, поставленные королем. Включая и такой, «убийственный»: «что думает … король»:

Ты думаешь, сударь, что видишь аббата.

Меж тем пред тобою стоит свинопас,

Который аббата от гибели спас.

Переоблачениями и преображениями не брезговали и боги так же, как и иные высшие Существа. Особенным искусником в таких делах рисовался Зевс, который, отнюдь не в военных целях, помимо прочего исхитрился принять облик мужа обольстительной гречанки, в результате чего в положенный срок родился знаменитый герой античных мифов – Геракл.

 

Второй из древнейших вариантов, представленный еще у Гомера – это прятание воинов в некие предметы. В описании Троянской войны в «Илиаде» это Троянский конь, в чрево которого помещаются греки (3,сс.528 – 531).

Пройдут столетия, и подобная воинская хитрость будет описана и в истории Али Бабы и сорока разбойников, пытавшихся спрятаться в кувшинах, и в описании более удачной маскировки героев уже упомянутого французского эпоса, въехавших во вражеский город в больших бочках.

Все это и подобное, как уже упомянуто, многократно анализировалось специалистами, что, впрочем, не отменяет дальнейшего рассмотрения. Однако вторая сторона нашей проблемы – «алгоритмы» являет собой феномен, нуждающийся в особом внимании. Дело в том, что немалый ряд событий и образов, форм поведения, скорее всего, оказывается сопряженным не с заимствованиями, а с тем, что условно можно было бы назвать алгоритмами и такими особенностями мышления, которые , будучи сопряженными с определенным историческим опытом, могут воспроизводиться в самых разных культурах, на что обратили свое внимание не только лингвисты, историки и антропологи, но и психологи (4, с.316– 317).

Само понятие «алгоритм» связывают с именем среднеазиатского мыслителя Аль-Хорезми. Согласно одному из философских словарей, алгоритм понимается, как «программа, определяющая способ поведения (вычисления); система правил (предписаний) для эффективного решения задач…» (5, с.18).

Конечно, ни о какой четко расписанной системе правил, в тех примерах, которые здесь для иллюстрации будут рассматриваться, не может идти и речи. Но вот о сходстве способов поведения, причем таких, которые с очень малой степенью вероятности могут быть заимствованы, а то и вовсе не могут, говорить можно. Поэтому мы здесь с определенной долей условности и прибегаем к понятию алгоритм.– Чтобы подчеркнуть то, как сходные ситуации способны рождать близкие по духу реакции. Как, например, в шахматах и шашках, когда множество игроков способно, не контактируя друг с другом и не зная ответы, решить одинаково те или иные задачи.

Начнем с замечательной переклички двух разных историй, рожденных в разное время и в разных культурах, но наглядно демонстрирующих черты общности человеческой природы. Первая история рождена в недрах восточной, китайской культуры. В ней с юмором рассказывается о том, как некий буддийский монах долгие годы воспитывал мальчика в изоляции от остального мира. И вот, когда тому исполнилось лет 13 или около этого, спустился с ним в долину и показал разных животных, объясняя, как они полезны. И тут им встретилась девушка. Не желая, чтоб подросток отвлекался на подобное, монах сказал, что это тигр, который съедает до косточек каждого, кто к нему приблизится. Когда же поднялись обратно на гору, монах спросил мальчика-подростка, кто ему понравился. «Никто, – ответил тот, – А вот этот тигр никак из головы не идет…»

А вот совершенно другая культура – культура итальянского Возрождения. «Декамерон». На четвертый день в числе рассказываемых историй тут звучит рассказ о человеке, который воспитывал сына в изоляции от мирской суеты, так, чтобы ничто не могло его отвлечь от служения Богу. Когда же сыну исполнилось 18, пошел с ним во Флоренцию, показывая тому дворцы, животных и объясняя увиденное. И вдруг показалась «целая компания нарядных женщин». «А это что такое?» – спросил сын.

Отец же ответил: «Сын мой, опусти очи долу и не гляди, они – поганые».

«А как они называются?»

«Дабы не пробуждать в сыне сладострастных вожделений и не наводить его на грешные мысли, отец…. ответил так: «Это гусыни».

И сын, впервые увидевший женщин, пренебрег и дворцами, и всем прочим, и обратился к отцу: «Достаньте мне, пожалуйста одну гусыню», добавив при этом: «Они красивее нарисованных ангелов, которых вы мне показывали. Ну, пожалуйста!....дозвольте взять с собой одну из этих гусынь – я буду ее кормить».

И тут отец «понял, что природа человеческая сильнее разума и раскаялся, что взял сына во Флоренцию» (6, с.224 – 225).

Если здесь еще можно гадать о ветрах фантазии, связывавших неожиданными узами совершенно разные культуры. (Китай Европе был знаком издавна), то есть и немало иных историй и ситуаций, где обнаружить заимствование практически невозможно.

Одна из них – старый советский анекдот. О зайце. По одной из версий, в трамвае. У бедолаги крадут чемодан, и он кричит: «Звери, отдайте чемодан. Отдайте! А то будет, как в Одессе. Испугались звери. Кто знает, что там было в Одессе. И вернули чемодан. Потом кто-то не выдержал и спросил: «А что же было в Одессе?» – «В Одессе так и не отдали».

Тот же самый «алгоритм» использован и во французском эпосе. Только там главный герой эпизода епископ, у которого в лагере увели коня. «Тогда повелел Турпен своим слугам обойти все походные палатки и все обозы, оглашая от его имени воззванье: «Тот, кто украл у меня коня.., пускай немедленно мне его возвратит. Иначе я вынужден буду сделать то, что в прежние времена совершил мой доблестный отец».

Напуганный вор отпустил украденного скакуна… И спросили Турпена франки, как поступил его отец «в подобной беде»?

«… Когда у моего отца украли коня, он взвалил на плечи стремена и седло и пешком отправился домой» (2, с.113 – 114).

Особенно же показательны игры с человеческим восприятием. В ХХ веке широко известны опыты Соломона Аша и других психологов, связанные с изучением конформизма и воздействием группового мнения на восприятие индивидов. Здесь уместно вспомнить, что в психологии конформизм – это «процесс…мнений, восприятия, поведения индивида в сторону соглашения с группой в ответ на реальное или воображаемое групповое давление в ситуациях, когда нет прямого требования соглашаться с группой». (7,с.241).

Замечательные образцы такого рода дают две внешне совершенно не схожие пикантные истории. Одна – старинная китайская. Другая – из «Декамерона». Обе связаны с одурачиванием мужей.

В китайской истории муж, как это обычно бывает в анекдотах, раньше времени возвращается из поездки. У супруги же любовник. В итоге – полный переполох: убежать незамеченным уже невозможно. Тогда одна из прислужниц дает спасительную подсказку. Любовник скидывает халат и распустив волосы несется прямо навстречу мужу.

Муж в гневе: «Кто это бежал мимо меня?» Но по сговору все, кто был рядом, заговорили: «Да никого!». Получалось, что видение мелькнуло лишь перед разгневанным супругом. Не иначе, как это был демон.

Вот и пришлось ревнивцу не только признать свою неправоту, но и пройти через целую серию мало приятных очистительных обрядов.

В «Декамероне» уже не одна такая история. Более простая связана со сговором трех хитрецов, которые в один голос, вроде бы каждый по отдельности, стали говорить о том, как плохо выглядит простак, выбранный ими, как жертва. Вторая же закручена более лихо, и, опять-таки связана со сговором, цель которого – одурачивание супруга.

В этой истории обманщики повели себя особенно нагло. Жена, любовник и ни о чем не подозревавший муж собрались (по сговору жены и любовника) под высокой грушей. Любовник полез на дерево, сбивать плоды и неожиданно закричал с высоты, что видит, как безо всякого стыда прямо при нем муж и жена, мягко говоря, ласкают друг друга.

Те убеждают залезшего, что ничего такого не было. Тот слазит с дерева, предлагая мужу залезть туда самому, и пока тот на дереве, «занимается любовью» с женушкой. Муж взъярен. Его же убеждают, что все ему только померещилось. Слезает околпаченный супруг, а парочка уже сидит, как ни в чем не бывало.

И к чему же пришли? – «… всему виной грушевое дерево – это оно вызывает обман зрения». В итоге жена еще и посрамила мужа: «Как тебе не совестно!.. Значит я, по твоему, совсем уже дурочка, чтобы творить блуд у тебя на глазах? Если б мне припала такая охота, я бы расположилась в какой-нибудь комнате…»

А что же груша? – Грушу срубили, как врага женской чести (6, с.400 – 402).

История затейливая. Но показательная. Разве не бывает так, что в случае тех или иных щекотливых ситуаций и коллизий находится груша, которую превращают в избранную жертву?

По существу же мы вступили на увлекательный и трудный путь продолжающихся исследований многообразных феноменов мировой культуры. Путь, имеющий особое практическое значение в условиях социо-культурной глобализации.

Литература.

1. Былины. Сост. В.И.Калугин. – М.: Современник, 1986.

2. Рог Роланда и меч Гильома. Эпизоды французского героического эпоса в пересказе Михаила Яснова. – М.: Амфора, 2005. Собственно «Песнь о Роланде» – «самая знаменитая из французских … героических поэм», посвящена не очень удачному походу Карла Великого (778 г.) и гибели его арьергарда при отходе, причем в реальности от рук басков, а не сарацин. (Прим. Н.Я.Рыковой в кн.: Западноевропейский эпос. – Лениздат, 1977, с.744 – 745).

3. Мифы народов мира. Т.2. – М.: Советская энциклопедия. Т.2.

4. См., например: Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. : М: Изд-во Московского ун-та, 19в1.

5. Философский энциклопедический словарь. – М.: Энциклопедия, 1983.

6. Бокаччо Дж. Декамерон. – Кишинев: Штиница, 1992.

7. Большой психологический словарь . Под редБ.Г.Мещерякова, В.П.Зинченко. №-е изд., дополненное и переработанное. – Санкт-Петербург: Прайм: ЕВРОЗНАК, 2007.

 

 

НА БЕРЕГАХ ТАЙНЫ

 

Так мы неожиданно подошли к такой проблеме трансформации, которая выплескивается за узко конфессиональные рамки конкретных конфессий и отдельных вероучений. Это уже не только проблема разума, но и тайна жизни, точнее даже целая Вселенная тайн и проблем. И в центре этой Вселенной переход, нередко очень болезненный, вплоть до драматического выбора. Переход, у людей который на протяжении тысячелетий воплощался в инициациях, посвящениях и т.д., вырастая из самой природы, переполненной чудесами взаимопревращений. И в самом деле, разве превращение ребенка в подростка, а подростка в мужчину, девочки в женщину не полная болей тайна? Тайна, из тех, что в мировых религиях и предшествовавшем им зороастризме ( и только ли?) срастается с личным выбором и Онтологией Долга, с местом пересечения Данного ( то есть того, что в наличии) и Заданного ( то есть тех процессов и действий, которые еще только должны вершиться.

Здесь существенно то, что сама Онтология Долга, того, что следует вершить не просто антиномична на уровне осмысления, но и внутренне противоречива на уровне соприкосновения Индивидуального с Над-индивидуальным. Попробуем поразмышлять вместе, над тем, над чем человечество тысячелетьями размышляло и до нас. И что же?

На первом, обыденном плане следование долгу – один из важнейших путей индивидуального выживания. Мы, как и иные существа, делаем (и должны делать) множество таких дел, вещей, без которых наше существование, а тем более комфортное существование, невозможно. При этом в самых разных сообществах должное может быть и лично неприятным, и трудным, и болезненным, но следовать такого рода должному необходимо, чтобы выжить при данных условиях, в данном сообществе. Вот Вам вариант идеи «разумного эгоизма»!

Но второй пласт Должного уже над-индивидуален. Еще П.Кропоткин с замечательной зримостью собрал множество примеров того, как в природе самые разные особи действуют в ущерб себе ради потомства и ради Целого… То же самое многократно прослеживается и у людей, в самых разных культурах. Христианская же жертвенность Спасителя, как и менее драматичная идея бодисатв – это вершины такой жертвенности, которая видится неотъемлемой составляющей бытия.

Третий пласт Должного – это не просто жертва ради других, а самоотдача во имя жизни, как таковой. Простите за старомодную высокопарность, но это – Самоотдача, которая , словно облака над вершинами гор, поднимается над тем, что вершиться с обязательным участием разума и воли. Возможно, в основе такого рода самоотдачи то, что упрощенно именуется «обменом веществ в живой природе». Обменом, как основой жизни.

Это, как юношеские поллюции, как молоко, переполняющее материнские груди, молоко, которое должно быть выпито или сцежено. В мире же природы в целом – это, как нерест иных пород рыб, и жертвование индивидуальным ради Иного.

На личностно же человеческом уровне Это при достижении своего апофеоза может сочетаться с Жертвенностью и Преображением, с тем, что в пасхальных песнопениях звучит, как «Смертию смерть попрал».

Схожая, но еще только разворачивающаяся идея просматривается уже вразного рода более ранних инициациях, посвящениях, когда прошедший их индивид, «посвященный» в идеале становится другим.

Что же касается Онтологии Долга, как самоотдачи, то она пронизывает множество видов человеческой деятельности, включая и тот, что мы именуем творчеством. Поэтому-то А. Вознесенский так образно и точно писал: «… Барма, Дант! Вас молниею заживо испепелял талант!» Здесь о том, как Деятельность, «Функционирование» перерастает из долга-обязанности в долг-потребность.

На этой пафосной ноте можно было бы и завершить. Но при солнечном свете и у самых ярких явлений есть теневые стороны.

То, что даже при нашем, очень поверхностном взгляде, начинает ощущаться, как органика самой жизни. В мире человеческом способно превращаться и в свою противоположность – в антижизнь, сопровождаемую «подавлением плоти» и «греховных полетов душ».

И, опять-таки, здесь мы выходим за границы отдельных эпох и конфессий. В средневековом христианстве перед нами являются бичующиеся – флагелланты, столпники, молчальники и сонмы тех, чей аскетизм из маяка самообуздания становится горьким скопищем «антиестества». Причем не в наших с Вами глазах, а в глазах многих современников, свидетельство чему народное творчество и образцы мировой классики.

В Индии, милой и красочной Индии, же образцы такой антижизни взращиваются и такой изощренной фантазией, которая впервые знакомящемуся с ней может показаться невероятной. Здесь и протыкание кожи торса рыболовецкими крючками (это – не пирсинг) , и обеты простоять годы под деревом с подвязанным под ним торсом, и даже упомянутые в свое время Марком Твеном в его солидном томе «По экватору» фанатики, бросающиеся в дни праздничных шествий под колеса колесницы с огромной статуей Джаганнатха (Джагарнаута) для того, чтобы, погибнув, возродиться с улучшенной кармой.

Все упомянутое нуждается новых поколениях развернутых исследований. Мы же лишь касаемся глубочайших по значимости тем, подходя к завершающей части наших бесед, части, посвященной уже иному вектору трансформаций.

 

 

ОСТАВЛЯТЬ ЛИ МЕСТО КОМСОМОЛУ И КПСС В ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ?

 

Ответ не очевиден. Сколько всего, казавшегося некогда первостепенным и грандиозным, стерто со страниц истории! Сам же вопрос у меня неожиданно родился в час авторской программы Евг. Шибаршина «Точка зрения», и натолкнул на него гость программы, депутат парламента Еркен Абиль.

С депутатской деятельностью гостя знаком мало. Как говорится, это «не моя епархия». А вот, как педагог и исследователь, он – один из сильнейших, с кем мне довелось соприкасаться. Хотя непосредственно к отдельным местам из его вузовских учебника по истории Казахстана у меня есть вопросы. Но это – тема отдельная.

Подтолкнуло же к размышлениям мимолетное упоминание о том, что, придерживаясь в целом традиции к изложению материалов о ВОВ (Второй мировой в целом), кое от чего устаревшего отказываются. Например, от упоминаний о роли партии и комсомола в годы войны.

Скажу честно: меня, как и тысячи-тысячи других, утомляло празднословие и бряцание фразами, из которых давно уже испарилось их прежнее содержание. Но тут задумался. И задумался, не, как идеолог. Тем более, что комсомольско-партийным функционером сам никогда не был, и кухня этой деятельности мне очень мало знакома. Задумался же, как тот, кто был причастен к религиоведению.

Не странно ли? – А ничего странного нет. Ведь религия, – это не религия вообще, а в ее конкретных ипостасях, течениях, – явление сложнейшее. И роли ее в разных обстоятельствах и в разные времена были разнообразны. Причем они включали и то, что даже нынешним верующим понять и прочувствовать очень сложно.

Нечто похожее мы видим, когда касаемся роли и места комсомола и КПСС в отечественной истории. Попробуем вместе разложить знакомое по нескольким полочкам.

Первое, что бросается в глаза и критикам, и апологетам, и просто верующим – это идейно-психологическая роль. Ох, как банально и стереотипно звучит! Но вдумайтесь сами: миры идей и переживаний – важнейшие регуляторы жизни любого сообщества.

Правда, исторически они стандартизируются, эмоции блекнут. Ритуалы зачастую превращаются в одежду с чужого плеча. Одежду, которая уже не греет ни тела, ни сердца. Все это замечалось и в истории различных религий, и в истории «партийности», комсомола, советской идеологии в целом.

Однако сами потребности в идеях и сильных, причем направленных переживаниях не выдуманы. Нынешние же наши заминки, как мне кажется, в немалом связаны с тем, что мы сейчас погружены в мир стратегического безверия и реального изменения значимости тех же партий вряде стран на постсоветском пространстве.

Где сейчас идеи, образы – «хорошие» ли, «плохие» ли, черные в белую полоску, которые позволили бы четко представить отличия одной партии от другой? (Кстати, и в 17-м это даже для самых грамотных бывало не просто). 

Инакость же нашего мира, словно грязь на стеклах, мешает нам видеть, понимать, чувствовать и то, что гораздо легче могли бы почувствовать коммунисты и комсомольцы давних десятилетий: почему из-за того, как креститься, как молиться Богу, люди могли идти на смерть? И почему уже сейчас кто-то готов идти на смерть ради своего понимания жизни и вечности?

Поэтому-то вот эту идейно-психологическую составляющую комсомола и КПСС нам, сегодняшним, почувствовать так же невероятно сложно, как жертвенность ранних христиан и многое, многое иное.

Остается еще бутафория, орнамент идей, уподобляющимся офицерским саблям, которые остались пригодными для красочных ритуалов, но не для полей сражений. Та бутафория, которая на зримом плане начинала все нагляднее являть себя в поздней истории комсомола и КПСС.

Но в годы-то войны далеко не все сводилось к бутафории. Иначе не было бы ни Зои Космодемьянской, ни краснодонцев, а, может быть, и самой Победы.

Как видим, с идейно психологической ролью сплетается, буквально срастается воспитательная роль, отдаленное эхо которой звучит и в житии Павки Корчагина, в историях Мальчиша-Кибальчиша, Тимура и его команды…

Вполне понятно, что современный историк не обязан верить в те идеалы, не обязан и даже, пожалуй, не может переживать так, как переживали участники уже упомянутой войны. Но понимать, что те люди и видели, и чувствовали мир не плоским, что могли переживать и совсем иначе, чем те, кто сменил их позже, он обязан. Ведь историческая психология – один из ключиков к тайнам Истории в целом.

Итак, второе – роль воспитательная. Здесь задача историка – отшелушить внешнее, ложно-пафосное от реально воздействующего, в том числе и от слов части тех, кто шел в бой: «Умру, считайте коммунистом».

Не сопоставляю содержание идей, решительно отвергаю саму идею террора, под какими бы слоганами, она не просачивалась, но ведь и без психологии шахидов мы не поймем многое в уже совсем недавней и современной реальности… Вот один из представителей СМИ Израиля с возмущением восклицает примерно так: «Да как же это! Во время восьмилетней Ирако-Иранской войны Иран бросил умирать, именно умирать на поля сражений 30 тысяч детей. Какой зверский режим! Уже за одно это он достоин и т.д.»

Конечно, это ужасно. Но сам ужас порождался и тем, что Иран ввергли в войну тогда, когда после событий конца 70-х годов прошлого века у него не было армии, достаточной для противостояния противнику. Эта чудовищная жертвенность, как и иные формы жертвенности – в партизанской Югославии. В СССР, в сражавшемся с Японией Китае, обретали крылья идеологии в ужасающих же обстоятельствах.

И это, не говоря уже о тех, кто, оставаясь за кадром, к примеру, подталкивал тот же Ирак к удару по Ирану, который после свержения шаха оказался вдруг не дружественным известным гегемонам.

… За всем этим, точнее даже наряду, следует роль организационная, организационно-политическая. На протяжении всей истории, в самых разных лагерях она была колоссальна. Хотя далеко неодинакова. Одно – роль Ватикана. Другое – православных церквей. Так, со времен Петра Первого православная церковь стала строго подчиненным государству элементом имперской машины (употребляю слово «имперский» без придания ему какой-либо оценочной значимости).

А вот КПСС в годы ВОВ была доминирующей силой. Только здесь уместно различать различные ее структуры и уровни. Различать и изучать по новому, без чрезмерной предвзятости.

И, наконец, – задача выращивания кадров. Она же после революций начала века встала по новому. Ведь как обстояло дело в родовых и кланово-феодальных обществах?-

Да очень просто и по своему логично. Кадры правителей выращивались в особой среде. Знать имела возможность растить, воспитывать, обучать будущую элиту.

В эту элиту при определенных обстоятельствах проникали и люди из иных слоев, что, согласно Парето, придавало элитам живучесть.

Но революция, как и всякие социальные потрясения не только перевернула мир, «как гончарный круг» (сравнение из древнейшей истории), но и в огромной мере обескровила образованную прослойку страны. Задача же подготовки кадров оставалась острейшей. Вот еще одна – образовательная функция комсомола и партии.

С этой задачей в свою очередь срастается задача подготовки непосредственно правящей составляющей элиты. «Комсомол – резерв партии».

Что тут было необходимо, что излишне, что более удачно, что – менее – это вопросы, которые надо исследовать без фанфар и без проклятий. Хотя тут при всякой тяге к холодной объективности не обойтись без сравнений, как с более ранними временами, так и с временем настоящим – временем разброса и разнообразия.

Поэтому, прежде, чем хулить или восхищаться, вспомним старую головоломку. Задача такая: попробуйте линию, нарисованную на доске или камне, сделать короче (или длиннее), не касаясь ее самой. Ответ прост. Нарисуйте рядом, выше или ниже другую линию. Будет она длиннее первой – первая покажется более короткой, чем прежде.

Подобное в приложении к той или иной исторической эпохе, тому или иному явлению, может сделать любой из нас.

Сравните, как там-то и там-то готовятся руководящие кадры, каковы достижения либо проблемы образования – и не надо ни хвалебных гимнов, ни критических ливней…

 

 

ПО ТУ СТОРОНУ СЛОВА

 

Мы с Вами уже знакомы со схемами, касающимися разновидностей словестного воздействия на индивидов и аудиторию: приказ и т.п., манипуляция и убеждение. За тем или иным способом кроется акцентированное воздействие на интеллект, логику или на эмоции, воображение, либо на определенные сочетания того и другого.

Но что скрывается за этими видами воздействия? Что стоит за Образом и Словом?

Упрощая, можно было бы выделить, прежде всего, Системы и Иерархии человеческих взаимоотношений. Это – Первое. Второе – картины мира в их непосредственной связке с опытом, эмоциями, потребностями и интересами тех или иных групп людей. И. вытекающее из всего этого третье: ценности, приоритеты, предпочтения, драматически проступающие в ситуациях, требующих выбора. Так и хочется повторить: «Элементарно, Ватсон».

Но сама элементарность не проста и прежде, чем конкретизировать обозначенное в схеме, попытаемся вместе поразмышлять над тем, что сопряжено с представлениями о логике. Благо известно немало исследований и тестов, связанных с этим. Для тех же, кто привык путешествовать по волнам Инета, я бы посоветовал сугубо учебные лекции Петухова. Поскольку лекции учебные и читаются в ограниченное время, что-то может показаться поверхностным, но для нас здесь крайне важно прикосновение к миру логики. Вспомним некоторые из вопросов, посредством которых исследователи стремились постичь и оценить логичность исследуемых.

Скажем, такой, широко распространенный. Уберите из четырех понятий то, что выпадает из ряда: лопата, бревно, топор, пила. Казалось бы, что проще: выпадает бревно, потому что остальные три – инструменты.

Но, стоп! Можно рассуждать и иначе: пилой мы можем распиливать, а топором – рубить то самое бревно. Здесь уже из ряда выпадет лопата. В изложении Петухова такие суждения свойственны человеку «традиционной культуры». Такие утверждения нуждаются в отдельном анализе. Но для нас здесь принципиально то, что и в первом, и во втором случае, отвечающий опирается на логику.

А вот еще одно задание. С виду простейшее. Там, где снега обитают белые медведи. Человек живет в домике там, где снега. Какие медведи рядом с ним? Вроде бы очевидно: раз он живет там, где снега, и уже было сказано, что это – обиталище белых медведей, то рядом с таким жильцом и медведи будут белыми. Но не тут-то было. Отвечающий упирается: «Я не знаю. Там не был. Спросите у того, кто там живет».

Его ответ – в другом измерении. И, казалось бы, при всем презрении к элементарной логике, такого рода ответ движется вне накатанной лыжни опросника. В чем-то он сродни декартовскому: «Все подвергай сомнению». Ведь сомнению повергается то, о чем у сомневающегося нет знаний, которые он считает надежными, достоверными. Кстати, такая позиция очень уместна в современном мире информационно-фейковых вихрей, где сплошь и рядом точнее было бы выражаться: не я это знаю, а я это слышал (слышала) или видел, включив телевизор, взяв в руки гаджет и т.д.

Интересно, что еще до замечательного психолога Лурии и до различных более поздних тестов психологов широко известен был французский ученый Леви-Брюль, предложивший в свое время понятие «пралогическое мышление», казалось бы, свойственное «дикарям». – Уж больно странно они рассуждают о многом, что с позиций европейской рациональности Нового и Новейшего времени виделось совершенно иначе.

Но уже годы и годы назад эта концепция подвергалась критике. Наивные, зачастую ошибочные суждения «дикарей» могли иметь сколь угодно несуразностей и уязвимых мест, но это отнюдь не означало, что они не могли опираться на «свою», Другую логику. Как в воспроизведенных здесь примерах из лекции…

И это не удивительно. Любопытно то, что, как мне кажется (и далеко не только мне) психологам нередко не хватает прикосновений к антропологии, истории культуры и религиоведению. Ведь практически в иных исследованиях логичности и интеллекта та же Ахиллесова пята, что и Леви Брюля – недоучет многообразия культур и сфер потребностей и жизненного опыта.

Что же касается непосредственно сферы мышления, то здесь (не открывая Америк) уместно заметить, что уже «первобытное мышление» можно было бы в значительной мере назвать рецептурным и рецептурно-магическим.

Что такое рецепт? – Это навигатор на путях жизненного опыта и конкретных профессиональных, боевых навыков. Изначальное рецепт совсем не обязательно «антилогичен». Просто в медленно меняющемся мире какие-то навыки, операции оттачиваются до определенного совершенства и становится удобным, практически значимым такое их использование, которое собственных раздумий и применения логики, как пути движения живой мысли, уже не требует. Тем самым изначальное движение ищущего ответов ума превращается и в самоотрицание: думать уже не надо: делай, как я, как делали предки.

Все упомянутое используется и в магии.

В целом же «рецептурное мышление» – составляющая и наших собственных жизненных ориентиров. Мы же – не Доктора Всезнайки. Допустим, Вы или я очутились на незнакомой местности, в незнакомом городе. Пути движения к цели могут быть разными. Но, столкнувшись с тем, что мало знакомо или вовсе незнакомо, мы постараемся точно (словно подчиняясь рецепту) следовать тому конкретному маршруту, который нам подсказан.

Подобное можно сказать и об использовании компьютера. «Айтишник» может искать варианты манипуляций с техникой. Я же, к примеру, как дилетант, буду стараться нажимать на клавиши, использовать мышку именно так, как мне рекомендовали.

Итак, во всем. Хотя и не у всех одинаково. Кто-то может любить эксперименты и являть творческий подход там, где другой будет подчинять такие-то сферы своей деятельности, следованию конкретным целям. А где-то на всякого мудреца оказывается довольно простоты и никакие высоты образования могут не предохранить нас от падения в мир фейков: и от усталости, и от увлеченности тем, что мешает увидеть очевидное, и просто от некомпетентности, например, в области финансов или такой-то сфере медицины. И не только поэтому…

После этих предварительных заметок попробуем вновь обратиться к указанному в изначальной схеме.

И вот тут-то мы подходим к самому любопытному и самому сложному, прежде всего сложному в смысле обилия вариантов. Дело в том, что и приказы…, и манипуляции, и убеждения – это далеко не только формы вербально-образного воздействия на сознание и подсознание. В первую очередь это – составляющие социальных отношений и социальных процессов.

Начнем с приказа. Приказ – это элемент конкретных отношений. Приказывать можно лишь тому и тем, кто встроен в соответствующую систему социальных отношений, вырастающую изначально из соотношения сил, преобразованных в иерархические комплексы.

Когда система уже выстроена и начинает действовать в периоды относительной устойчивости, индивидуальные сугубо физические качества утрачивают свое прежнее значение. Командир подразделения либо целой армии не обязан быть ни самым крупным, ни самым физически сильным.

Если же система дает трещину – в периоды нестабильности, бунтов, революций, гражданских войн… , то приказ утрачивает свою «околдовывающую» силу.

И это относится не только к приказам, а ко всему, что требует четкого исполнения, в идеале доводимого до автоматизма. Скажем, к законам в определенной социо-культурной среде. Именно в определенной. К примеру, К «Законам Ману» и укоренению кастового строя в Индии. Здесь на протяжении столетий закон – правило жизни и выживания, отклонение от которого может повлечь за собой смерть. В совсем ином культурном мире – Великобритании, пусть по иному, но закон в сознании и подсознании тоже чеканился, как нечто слитое с Законами высших Сил, Бога– Творца. И это типичный феномен.

Типичный, но со своими нюансами. Если в идеале для англичанина «Закон есть закон», то на русском стала популярной поговорка: «Закон что дышло. Куда повернул – туда и вышло». Эта поговорка буквально вырастает из того, что там-то и там-то «до Бога высоко, до царя – далеко». Открытость сухопутных границ, громадность доступных для «внегосударственного» передвижения разнообразных групп людей и т.д., обуславливали и иную значимость законов.

А ведь есть же еще указы, повеления, манифесты… Но и их эффективность определяется не столько четкостью самих словесных формул, сколько четкостью организации и реальными возможностями банальных «аппаратов принуждения».

Столь же жесткими регуляторами человеческого поведения и социальных отношений с наглядно прослеживаемыми результатами воздействия оказываются табу, магия в целом. Там, где речь идет об однозначно принудительном характере воздействия. Антропологами и религиоведами отмечено, что нарушение табу, если только нарушивший невольно узнавал об этом, могло окончиться трагически. В одних случаях потому, что нарушитель карался «представителями общества». Как в Индии, где брахман был вправе убить неприкасаемого за тот, что тот коснулся его, брахмана. В других – в силу «психологического моделирования». Так, на островах Тонго верили, что, что коснувшийся пищи вождя, умрет. И случилось, что некий храбрый воин, не ведая того, доел остатки пищи вождя. Узнав об этом, он вскорости скончался.

Тот же эффект могли иметь и магические действия. Описан целый ряд случаев, когда в Австралии, Новой Гвинее и др., узнававшие о манипуляциях «колдунов» погибали. ( Гарри Райт «Свидетель колдовства». Джеймс Фрезер «Золотая ветвь» (разные издания). Токарев С.А. Религия в истории народов мира» (разные издания), Лебедев В.И. В чем кроется чародейская сила? – в кн.: Атеистические чтения. Сборник. – М.: 1988).

Но здесь для нас принципиально важно то, что, скажем, смертельные манипуляции австралийского колдуна на европейца, а не аборигена, не оказывали никакого воздействия. Европеец мог просто не понять, что там выделывает такой-то дикарь… Таким образом, именно включенность в конкретные системы отношений и, соответственно переживаний, аффектов, оказывается определяющей.

Обо всем этом писалось многократно, но , пожалуй, еще есть место для уже новых системных исследований, где все, что упомянуто здесь вскользь, было бы рассмотрено гораздо обстоятельней.

Еще сложнее ситуация с манипуляциями. О них писалось, говорилось и пишется очень и очень много. Но в разрезе историко-культурном перед нами все еще колоссальное поле деятельности.

Уже «отрицательная магия» (табу) и «положительная» (собственно колдовство) включают в себя элементы манипуляции.

Колоссальным манипулятивным зарядом обладают предсказания и всяческие прогнозы. Их влияние на поведение индивидов, групп и масс людей может быть совершенно реальным и определяется в научной литературе, как «эффект Эдипа» (не путать с Эдиповым комплексом). Суть понятия в том, что предсказание, прогноз способны влиять на наше поведение и дальнейший ход событий. Как в античном мифе об Эдипе, отцу которого предсказали, что сыночек убьет отца и женится на матери. Дабы избежать такой участи, царь повелел избавиться от угрозы. Мальчика бросили в диком лесу. Там добрый человек нашел его, спас и вырастил. В итоге все кончилось тем, что было предсказано. Сын, сам не ведая того, убил отца и женился на матери, как на вдове побежденного. Но… не будь предсказания, Эдип бы благополучно рос в родной семье, и в дальнейшем ничего ужасного бы не случилось.

То же самое относится к слухам и потокам информации в целом. Известна так называемая «теорема Томаса», которая в пересказе звучит так: «Если информация о чем-то воспринимается, как сообщение о реальном явлении, то последствия от нее реальны». Так, заголосят о дефиците соли – соль будут сметать с прилавков, и она на самом деле может исчезнуть из продажи. Или (хрестоматийный пример) станет некто очень-очень авторитетный трясти с очень-очень высокой трибуны пробиркой с чем-то, что выдается за смертельное оружие, и … в итоге целого комплекса манипуляций рушится целая страна, а глава ее кончает свою жизнь на виселице. И такими примерами заполнена вся, особенно Новейшая история…

Мы здесь лишь слегка прикоснулись только к некоторым составляющим из множества вариантов манипуляций, которые (при воспитании еще малых детей) могут быть и «позитивно» направленными. Но, увы, во взрослом мире манипулятивные техники куда чаще используются отнюдь не с благими намерениями. Хотя и здесь не все однозначно и линейно.

И, наконец, убеждения. Уж тут-то, казалось бы, мы наконец-то, вступаем в царство чистой логики. Однако и тут немало подводных камней и подводных течений. Чтобы воздействовать убеждением, надо предварительно установить контакт с тем, кого Вы желаете убедить. Огрубленно говоря, здесь, как при работе с компьютером, да и не только. Сначала нужно включить в розетку или накопить достаточно энергии, и лишь потом осуществлять все прочее.

Ну и, конечно (тут я отчасти повторяю то, о чем уже писал), определить для себя самого собственные цели: хотите ли вы, чтобы некто встал на Ваши позиции и, более того, делал то, что Вы считаете необходимым, либо (даже не признаваясь себе) стремитесь блеснуть собственной эрудицией и Бог знает еще чем? Что для Вас важнее: победа в конкретном споре – или нечто иное?

Здесь полезно было бы вспомнить среди всего прочего Дейла Карнеги, еще сравнительно недавно очень популярного у русскоязычного читателя. Он не бесспорен, но шевелит наши собственные мысли. Так, с самоиронией вспоминает, что, будучи агентом по продаже авто, мог любому покупателю доказать, что тот в автомобилях понимает меньше, чем Д.К. Потом перестал это делать, и машины стали продаваться успешнее.

Забавная деталь. А ведь и нам, причем на самых разных уровнях и в самых разных сферах отношений здесь есть над чем подумать. Не буду лукавить, и у меня самого, ой, как часто, не все гладко. Но среди Вас, наверняка, есть те, которые смогут больше и чем я, и чем такие, как Карнеги. На то и тренеры (включая и тренеров мысли), чтобы соприкасающиеся с ними, опережали их самих.

 

 

СКАЖИ МНЕ, НА КОГО ТЫ ССЫЛАЕШЬСЯ…

 

Общеизвестно выражение: «Скажи мне, кто твой друг и я скажу, кто ты». Оно и навеяло этот заголовок: Скажи мне на кого ты ссылаешься, кого цитируешь, и я скажу: насколько ты профессионален в теме, предлагаемой для обсуждения. Не профессионален вообще, а именно в этой конкретной теме.

Проблемы этой предполагалось коснуться в подкасте. У нас, в Казахстане есть специалисты, которые со многими ее гранями знакомы несравненно основательней, чем я. Да и в России тоже. Только в нашем городе мне хорошо знакомы два специалиста, которые защищали диссертации, связанные с евразийством. Общее же название подкаста «Ай, Моська…», означающее обсуждение спорных мест в суждениях и концепциях метров интернета. Задача – скорее, обучающая готовности «бодаться» с авторитетами и авторитарным мышлением, когда спецы и даже таланты в таких-то областях начинают то в одной, то в другой «тусовке» восприниматься, как глашатаи Высших Истин, о чем бы ни шла речь. Проблема не новая. Нечто подобное мы проходили уже в годы Перестройки. Только масштабы воскуривания фимиама были, пожалуй, позначимей.

Здесь же – лишь, казалось бы, мелкая темочка – личная реакция на лекцию Дм. Быкова, посвященную трилогии В. Яна «Чингизхан», «Батый», «К последнему морю». Формально лекция не нова, но в интернете она живет и сегодня, а моменты, затронутые в ней, мне видятся принципиальными.

Начну же с того, что сама идея лекций о книгах (лекций, анализа, даваемого не только Быковым) совершенно замечательна. А Дм. Быков уникальный рассказчик и знаток определенного рода литературы. Тут многому учиться и учиться. Пока волны воображения и беспокойной мысли не выбрасывают его за пределы собственно литературы. Понятно, конечно, что анализ литературных произведений не может чураться социальности. Но и при этом вопросы о глубинах трактовки этой самой социальности остаются.

Что же касается собственно названной лекции, то мне удалось познакомиться и с устной, и с письменной ее подачей. Замечу только, что письменный текст цитировать удобнее.

Итак, точка отталкивания мысли лектора – блистательного и как лектор, и как литератор. В романе «Батый» речь идет о двух типах врагов России»: об «очаровательном образе» монголов, о том, как Орда стала нашим «общественным идеалом» и «образцом империи для Сталина».

К Орде и Сталину вернемся чуть позже. Меня же сразу корябнуло совсем иное. Не идеология, не оценки, а мимолетом упомянутые ссылки: «В недавней книге Акунина «История российского государства» совершенно четко показано, что российская империя строилась по ордынским образцам. А Веллер совершенно откровенно написал, что это был московский улус Золотой Орды». Упомянут и Л.Н. Гумилев, считавший, что «Орда была менее враждебна Руси, чем Западная Европа».

Что тут меня задело, как человека, который в свое время был как-то причастен к истории? – Да, в первую очередь, не то, что и как кто-то говорил и писал. А совсем иное.

Азбука истории – признание существования источниковедения и историографии. Историография же начинает с отбора спецов именно в той области, о которой идет речь. Так, можно любить или не любить, принимать или не принимать что-то из того, что говорят. Евг. Спицин или те, кто сегодня совершенно по иному, нежели десятилетия назад, описывают ход сражения под Прохоровкой. Но и первый, и вторые, часто (как и положено тем, кто касается истории) ссылаются на данные и выводы специалистов в той или иной конкретной области исследования.

А здесь? – Акунин стал осуществлять интересный проект. И как автор, и как человек мыслящий, он, бесспорно, заслуживает внимания. Но, милые мои, он профессионал в области японистики. Он не медиевист, не исследователь русского средневековья. Естественно, и он способен дать хорошую познавательную вещь (например, первый том «Государства…»), но при ссылке на теоретические проблемы, я думаю, уместнее начинать с других. И таких специалистов немало.

Ссылка же на Веллера и вовсе забавна. Это писатель. Временами занятный. Временами задиристый. Владеющий языком как мушкетер шпагой. Среди написанных им книг и том о Дмитрии и Тохтамыше. Книга, ерошащая мысль читателя. Но это же не исследование (пусть и самое оригинальное) того, кто десятилетия своей жизни посвятил средневековью. Для меня до сих пор остается открытым вопрос: на какие источники, исследования опирался М. Веллер и где он брал на эту опору время и силы при биографии, замечательной для писателя, но, мягко говоря, очень непростой для исследователя, который обязан освоить азы проф. подготовки, каким бы формальным образованием он не обладал. Хотя и «формальная» сторона тут немаловажна.

И что же получается? То, что, ставя принципиальные вопросы, автор опирается на своеобразную «свою тусовку». Сам фундамент суждения оказывается шатким.

Возможно, и отсюда лихие суждения об Орде и Сталине. Не берусь рассуждать непосредственно о том, кого называли Вождем Народов. Пусть о том, каковы были соображения Сталина, когда он решал, кому вручать премии, рассуждают спецы именно в этой области. Не плохо бы вспомнить и К. Симонова.

Я об ином – о том, акцентировать внимание на Сталине и Орде – значит чрезвычайно сужать реальную историю. Реальная же история несравненно шире и глубже. Когда-то я уже писал (мысль простая), что Евразия в огромной своей части веками была пространством где, словно волны одного океана, двигались гигантские массы людей. На гребнях этих волн рождались империи, государства и квази-империи. Причем в одни исторические периоды доминировало движение с востока на запад. Позже – наоборот.

Но и до монголов, и до Орды еще Древняя Русь имела массу столкновений и контактов с Востоком. Орда (фрагмент империи Чингиза) была лишь составляющей этих процессов.

Что же касается «азиатчины» то и она была. Я сам еще в конце 80-х пытался писать об «азиатском способе производства» и «восточном деспотизме», проступающих сквозь одеяния ХХ века. Хотя, справедливости ради, стоит добавить – просто для размышлений – и проблему отнюдь не только ордынских клише, действовавших при становлении Московии, а затем и Российского государства.

Кто-то писал о «византийстве» (тоже в чем-то полувосток, но на матрице «запада»). Иван же Грозный в переписке с Курбским видел себя христианским государем. Правда, имеющим право относится к подданным любого ранга, как к холопам. Но как рождалось такое отношение, и почему его манифестация оказалась столь явной именно тогда, когда Орда и даже наиболее весомые ее осколки утратили свою мощь?.. Над этими вопросами корпеть специалистам в области средневековья.

Да и с Петром Великим не все линейно. Да, был деспотом. Да, наломал много дров. Да, не все удалось. Но уже Екатерина Великая правила иначе. Не пишу – идеально. Просто, иначе. Да и весь девятнадцатый век рисует нам в значительной мере вестернизированные отношения верховной власти и российской элиты.

Если короче, то история, даже популярно излагаемая, нуждается не столько (а, скорее, совсем не нуждается) в эффектных взмахах публицистического топора, а в скальпеле исследователя. Последние же десятилетия (как ни банально сравнение) слишком уж часто телега ставится впереди лошади. Публицистика с ее задором хлещет поверх собственно исследований и популяризация, как мы видим уже на этом конкретном примере, утрачивает свою значимость как деятельность, которая следует за трудами спецов, а не бежит впереди них.

 

 

СОВРЕМЕННЫЙ МИР И НАСЛЕДИЕ «ЗОЛОТОЙ ОРДЫ»

Вопросы дилетанта.

Предваряя вопросы, замечу, что моя собственно историческая подготовка очень поверхностна, а в деталях могу быть не точен, потому что они – тени, всплывающие в памяти. Но здесь речь не столько о конкретном историческом знании, сколько о прикосновении к философии истории, к ее магистральным проблемам. Причем сами вопросы – не риторические. Какие-то ответы или их уточнение я и сам сегодня ищу…

Оговорюсь еще, что я намеренно не касаюсь излагаемого казахстанским президентом. На Востоке власть сакрализована, и президент – фигура сакральная. Так было и столетия назад, и во времена так называемого «культа личности». И даже, когда правителя «бичуют», то его могут бичевать именно, как нечто сакральное. – Подобно тому, как выставляли на солнце и лупцевали изображения богов, требуя от них дождя в периоды засухи. Впрочем, подобное было известно не только «на Востоке».

Точно так же для меня пока третьестепенны и «взгляды со стороны». Такие, как, скажем, Максима Шевченко. Он не только физически, но и интеллектуально импозантен. Привлекает напористой логикой и энергетикой. Но все же в этой теме Максим – человек со стороны. Его восторги от форума в недавней столице Казахстана – это восторги постороннего, попавшего на завод хрусталя или в мир робототехники. От встреч с элитой профессионалов исторической науки и я был бы в восторге. Но все это к узловым вопросам прямого отношения не имеет

Во всяком случае, по моему ощущению, не большее, чем совершенно замечательные выступления и публикации таких, вроде бы, разных Андрея Кураева и Владимира Легойды к центральным проблемам религии. В них и эрудиция, и владение словом, образом, фейерверки и цирковые повороты проворной мысли. Но… в круговоротах всего этого я так и не смог уловить движения к ответу на вопрос: каким же с учетом всего культурно-исторического разнообразия и противоречивости человеческого бытия должно быть личное движение к Вечности?

Но это вопрос, на который трудно (если только возможно) найти ответ не только у них. С «Золотой Ордой» внешне все проще, заземленней. И при всем при этом общее здесь ощущается в том, что самая колоссальная эрудиция и громадье деталей еще не дают ответов на стержневые вопросы.

Итак, вопросы к профессионалам.

Первый, предварительный: мы знаем об улусе Джучи, как огромном ломте недолговечной в своей целостности империи Чингиз-хана. А откуда понятие «Золотая Орда»? К какому типу исторических понятий оно относится?

Ведь есть самоидентификация. Представители племен, государств и т.д. именуют себя так-то и так-то.

Есть названия, пришедшие извне, но закрепившиеся в истории.

Известны и более поздние термины. Например: Византия. Скажем, на Руси путь к Константинополю назывался иначе: путь из варяг в греки. Известно и слово «ромеи» Так упоминали нам, еще школьникам. Хотя и тут могут быть свои вопросы. Хотя они не мешают писать и издавать труды по истории Византии. Так почему же в таком случае не писать и истории Золотой Орды, держа в уме условность таких-то и таких-то терминов и названий.

Второй же вопрос, точнее целая связка вопросов сопряжен с понятиями иного рода, такими, как «потомки», «наследники», «последователи».

Но, прежде, чем перейти к ним, вспомним рассуждения одного из сильнейших казахстанских историков-медиевистов (а в чем-то, конкретном, возможно и сильнейшего) – Ж. Ссылаясь на высказывание отнюдь не «восточной» дамы, он рассуждает о значимости исторической памяти, как чрезвычайно весомой составляющей самочувствия личности. Мол, для индивида огромнейшее значение имеет знание того, что он – не безродный пасынок Истории, не выходец из исторического вакуума, а тот, чей народ, чья (в случае с З.О.) государственность имеет глубокие исторические корни.

Не буду спорить, исторические корни значимы. Но значимость эта и разнообразна, и не абсолютна. Коснемся эстонцев и латышей. Была ли у них государственность? Да и к материальной культуре, научно-философской деятельности есть вопросы. Писал же Пушкин о «приюте убогого чухонца», то есть эстонца.

Ну и что с того? – Еще в советское время и Эстония, и Латвия были и для нас, и для мира витриной Советского Союза. И это при том, что ни эстонцы, ни латыши не создавали не только империй, но и заметных государств вообще. Мало того, и сегодня даже с самой большой натяжкой трудно отнести страны Балтии к реально действенным субъектам мировой геополитики…

Империй не создавали, а вне Истории не барахтались. Я сам пошел в школу в махоньком эстонском городке и до сих пор ощущаю аромат истории, ее дыхание, ее ауру – и в рыцарском замке на горе, возвышавшейся над городом, и во всей атмосфере малой частицы детства, соприкоснувшейся с миром Прибалтики.

А США? – В них многое может не импонировать. Особенно роль Хозяина планеты… Но, когда, словно заклятье повторяют, что Штаты создавались преступниками и бастардами, тиражируя подобное и в Интернете, то это, увы, наводящее грусть интеллектуальное убожество.

И Латинская Америка рождалась не ангелами. Да и вообще некогда она не была и никакой Латинской.

Да и викинги там, куда они вторгались, были не только храбрыми и успешными воинами, а и зверьем. А уж их-то «наследие» рассеялось не только по Европе, но и по северу Африки (если память мне не изменяет)…

«Дикие» же веками арабы сумели за миги исторического времени создать Багдадский халифат. И не только. История завораживающая. А вот к настоящему немало вопросов…

Но это вопросы для политологов и этнопсихологов, профессионально занимающимся арабским Востоком. Мы же вернемся к вопросам о трех уже упомянутых понятиях.

По моему ощущению здесь вероятна путаница. Начну с того, что потомок и наследник совсем не обязательно одно и то же. Замечательно, что антропологи признают генетическую связь казахов и обитателей Золотой Орды.

Правда, возникает вопрос: если Орда, даже будучи осколком империи Чингиза, уже сама по себе колоссальная империя, то, как и во всех империях, в ней должно было наличествовать генетическое и культурное разнообразие. Как в Римской, Османской, Российской и практически любой другой империи. Это никак не унижает и не умаляет какой-то из современных этносов. Просто такое положение вытекает логически из того, что представляется известным.

Более того, в Европе примерно последнего столетия трудно представить полемику о том, кто является наследником Римской империи. Итальянцы – да! Но почему только итальянцы?

Теперь перейдем к понятиям «наследство» и «наследники», а также «последователи», «преемники».

Повторюсь: наследник и потомок – не обязательно одно и тоже. Так что генетика, хотя и может многое, а «завещание» и реальный расклад сил не всегда с этим многим совпадают.

Но главное-то не в этом. Если мы говорим о наследниках, то должно быть и наследство. Желательна и преемственность.

Так, еще можно допустить, что в каких-то юридических дебрях РФ – преемница СССР. Она – центральная составляющая только что распавшегося государства. Хотя де-факто в целом спектре отношений наследниками СССР являются все новые государственные образования на постсоветском пространстве. Другое дело, как с этим наследством обходятся, включая и РФ, и всех остальных – включая и то, что обрели, и то, что разбазаривают, и то, от чего упорно открещиваются.

Но как быть с Ордой, с Ордой, которая, как исторический феномен мирового масштаба, заслуживает скрупулезнейшего изучения? Каково ее «наследство»? Что, где и как «наследуют»?

Если говорить о культуре, то тут доордынское и ордынское наследие бесспорно. В том числе и в Московии, и в России. Недаром же в ходу выражение: «поскреби русского – найдешь татарина». Здесь «татарин» условно обобщенный образ и ордынца.

Но для меня вопрос: что в культурном плане дало русам, затем, русским, украинцам, белорусам больше – «доордынство», когда славяне, угро-финны и др. тесно контактировали с тюрками, включая и протоказахов, период расцвета Орды или… ее упадка и распада, когда немало «татар» ринулось и в Московию, и на польско-литовские земли. Ринулось не в качестве завоевателей, а под «руку», под власть местных владык. Широко известен даже вид европейской кавалерии, имеющий «татарское» происхождение.

Вполне возможно, что в плане культурно-бытовом собственно ордынский период окажется не доминирующим.

Почему? – Да в силу специфики Ордынской империи и ее отношений с той же Русью.

То, что Батый и те, кто шел на Русь, столетьями оказывались сильнее, давным-давно не вызывает серьезных споров. Не вызывает споров и доминирование Орды на протяжении столетий. Тут и доказывать-то нечего.

Вопросы в ином. В вариантах и формах взаимоотношений. В своеобразии того, что мы именуем империями. Так, римляне, покоряя такие-то территории, превращали их в провинции, где, по крайней мере, центры строились по римскому образцу. Иначе говоря, они стремились колонизовать и римлизировать новые земли.

А как. Обстояло дело с Ордой? – На всем историческом пространстве? Это – отдельная тема.

Об отношениях с Русью написано и сказано больше. Поэтому приостановимся на них. Был долгий период признания «татаро-монгольского ига», которое «иссушало самую душу народа». Говоря словами талантливого поэта, «Русь был под Ордою. Русь почти не была».

В последние десятилетия само понятие ига ставится под вопрос. А что остается?

Констатация «Батыева нашествия» и многочисленных набегов. Эти набеги, равно, как обычно, и всякие иные нашествия, войны, были опустошительными. Естественно, тут и минус для культуры.

К тому же, остается уже почти риторический вопрос: а колонизовали ли, ставили ли в землях северо-западных вассалов Орды гарнизоны, строили и, если строили, то какие поселения, города именно на этих землях? – Все эти вопросы имеют прямое отношение к истории культуры и культуры быта, в частности.

Сама Орда могла какое-то время процветать, впитывая и людские резервы, и богатства покоренных, как и практически любая метрополия в истории. Но вот как она влияла именно на культуру вассалов?

– Вот тема исследовательско-популярных работ и за пределами только Казахстана.

Здесь можно вспомнить и архитектуру, и, бесспорное воздействие воинского искусства. Но каковы истоки и каковы составляющие этого воздействия? – Скажем, в сфере философии уже упоминавшийся Рим отталкивался от философии греческой. А как обстояло дело с истоками и основами взлетов Орды?

Если же перейти от непосредственно культуры к организации политико-экономической, в первую очередь фискальной, то тут воздействие Орды на ту же Русь очевидно. Интересен и практически значим и вопрос о традициях этого воздействия и на русскую государственность. Даже во времена Петра Великого, который «боролся с варварством варварскими средствами». То есть, как «восточный деспот» в европейской одежде.

Но это все разговоры о России.

А как обстоит дело с Казахстаном? Где и почему были расположены основные культурно-производственные центры сотни золотоордынских городов? Где и кем чеканились монеты? Кто и как собирал ясак на той же Руси, да и не только? На каких современных территориях? И какая составляющая золотоордынского наследства, в каком виде и в каких отношениях досталась более поздним государственным или квази-государственным образованиям?

Совершенно естественно ставить такие вопросы, когда изучают периоды истории, последовавшие непосредственно за распадом «Золотой Орды».

Но в начале двадцать первого столетия?

В этнокультурном и этнопсихологическом плане здесь масса феноменов, достойных изучения. Давно известно, что эти феномены связаны с кочевым образом жизни и со своеобразными формами симбиоза кочевой и оседлых культур. Но дилетантам, не углубляющимся в историю именно конкретных столетий, интересно было бы узнать, а что же выходит за рамки собственно Золотой Орды? Ведь и в Советском Союзе ни хронологически, ни культурологически не все определялось «советскостью»..

А теперь выйдем за пределы культурологии в сферы государственной и хозяйственной деятельности.

Да, в Казахстане есть понятия «курултай», «аймаки», «акиматы»… Можно сочинить и новые или вспомнить старые. Но де-факто все базовые формы государственного строительства унаследованы не от Орды или иных, пусть и достойных гос. образований. А от «клятого» СССР. В самом же СССР, а до него и в царской России многое, очень многое безо всякого чувства унижения заимствовалось с «клятого» Запада.

А города, села, организация производства в целом? – Все это на базисе «западного опыта», прошедшего сквозь так называемую «русскость» и «советскость». Орда, равно, как Киевская Русь, Московия и т.п. могут быть прекрасными тенями и образами прошлого, но они не являются матрицами, на основе которых строится современная жизнь.

Мало того, если уж говорить о функциональности гос. образований Евразии, то тут уместно вспомнить евразийцев, чьи идеи еще совсем недавно были одним из знамен нашего исторического сознания. Суть их в том, что на протяжении тысячелетий Евразия нуждалась, пусть и в недолговечных, но обширных государственных образованиях. Сама обширность пространств обуславливала это. Тут были и степные империи, и своеобразный Хазарский каганат, и меньшая по размерам, но чрезвычайно значимая для понимания и истории Золотой Орды, и истории Московии… Волжская Булгария.

И в этом, сугубо функциональном отношении– отношении объединения пространств и культур преемником Золотой Орды можно было бы назвать и Россию, Российскую империю, СССР. Но признание этого (если оно наличествует) исторически отнюдь не означает раздувания чувства превосходства. Увы, зачастую, наоборот. Ибо такое признание означает и признание наличия «азиатчины», не искорененной под европейскими мундирами «Азиатчины»,как и «византийщины», слишком уж часто рисовавшейся для массового сознания, как нечто сугубо негативное.

 Поскольку же история пока еще продолжается, то вполне вероятно, хотя и далеко не очень приятно, будь вы казахи, татары, русские, украинцы, следующей интегрирующей силой станет Дальний Восток в облике Китая. Так было всегда. Центры интеграции смещались, а периоды интеграции сменялись периодами дезинтеграции Хотя, конечно же, многим, включая и меня самого, было бы желательнее, чтобы одним из новых интегрирующих центров Евразий стал Казахстан …

Что же касается увлечения Прошлым, причем далеко не только на постсоветском пространстве, то оно напомнило мне странный сон о Добрыне Никитиче и Змее. Выступив на бой со змеем, Добрыня воскликнул: «Оглянись назад!» и, воспользовавшись моментом, отрубил бедолаге голову. Не так ли и с нами? И не ведающие о Добрынях чужеземные доброхоты ретиво поощряют политизированную тягу к истории, чтобы, пока мы (независимо от этнического и прочего происхождения) оглядываемся назад, было удобнее нас грабить, а при случае и бить.

 

© Бондаренко Ю.Я. Все права защищены.