Новый День №64

Шагаем с внуком под цветным зонтом.

Дождь рядом шумно шлёпает по лужам.

То шепчет нам, то извергает гром.

Как будто ливню собеседник нужен.

 

В глазах у внука любопытства свет.

Малыш не искушён в устройстве мира,

Глядит на дождь, точь-в-точь купил билет

На зрелище с участием кумира.

 

Испуг-восторг, вздымает руки вверх

К летящим в воздухе хрустальным струям,

А может, к святости небесных сфер,

Иль к маминым желанным поцелуям.

 

Наивность зарожденья первых чувств

Улыбку вызывает у прохожих

И гонит прочь дождей подругу – грусть,

Вмиг превращая мрачный день в погожий.

 

Пленяет искренность сердца вокруг,

Как выросший цветок в пустынном месте.

Не бабушка я больше, лучший друг.

Дождю мы с внуком радуемся вместе.

 

* * *

 

Смотри, как меняется небо,

Смотри, как меняются люди.

Ты будто бы был здесь и не был,

Ты будто бы здесь и повсюду.

Ты будто бы слышишь, как плавно

Плывут облака по долине,

И будто бы старая травма

Расходится дымкой меж ними.

И вот тебе легче и легче,

Ты будто паришь с облаками,

Ты лучше, светлее и крепче,

Ты вновь возрожденное пламя.

 

 

ПТИЧЬЯ ПЕСНЯ

 

Не корми меня сладким хлебом,

Не баюкай в своих объятьях.

Отпусти меня, мальчик, в небо,

Там, где сёстры мои и братья.

Солнце спелым лимоном брызжет,

Ветер мягкою пряжей вьётся.

Там гораздо сложнее выжить,

Но зато веселей живётся.

Ни гнездо на высокой ветке,

Ни охоту за первой мушкой

Не заменит удобство клетки,

Не заменит твоя кормушка.

Мне б за облако смело взвиться,

Насладиться полётом мне бы.

Тошно быть мне ручной синицей.

Отпусти меня, мальчик, в небо.

 

* * *

 

Я разучилась любить, мечтать и писать стихи.

А может не в этом дело?

Я могла поддержать, помочь

и выслушать, изливающих

мне свое горе и душу.

Но я – ничья отдушина…

На холодном ветру колышется

змей воздушный.

Мы с ним – два сапога пара.

Он – как и я теперь – злой и бездушный.

Пусть. Всё равно. Ведь таким как мы легче жить,

никого никогда не жалея.

Ни закат, ни рассвет чуть алея,

Не разбудят в нас чувства глубокие…

Сердце сковано саваном льда,

Безнадежностью. Одинокие,

Ищем мы бесконечно пристанища,

И мечтаем о райских садах.

Счастья нет, лишь осколки

хрустальные – льдинкой Кая –

занозой в глазах.

И свеча затухает в ночи,

гаснут звёзды,

и очень несмело

серый дождь за окном моросит

в ожидании разлуки и тлена…

Я разучилась любить, мечтать и писать стихи.

А, может не в этом дело?

Может быть я никогда не умела писать стихи,

А думала, что умела?

Истории и мировой культуре известен и иной вектор трансформации индивидов на их жизненных путях. Он многократно описан. Но современному, обстоятельному исследованию, и не одному, здесь всегда найдется место. Мы же, опять-таки, только касаемся проблемы.

Проблему эту в галерее образов красочно обрисовал еще римский писатель Светоний в «Жизни двенадцати цезарей», то есть римских императоров. Первая часть жизнеописаний, как правило, светла, насыщена жизнью и любовью окружающих. А вторая? Вторая – портреты самодуров и жестоких деспотов.

Примечательно, что речь идет о вроде бы одних и тех же персонах. Но нет. Всматриваемся – и видим: во вторых частях жизнеописаний совсем иные люди. Персоны, которых постигла трансформация. Они словно околдовываются злыми чарами. Однако чары ли это? И, если чары, то какой колдуньи?

Свой ответ за столетия до Светония попытался дать Платон, а спустя долгие века после падения Рима и арабский автор Ибн-Халдун. Поскольку мы здесь не погружаемся в историю философии, вспомним пока лишь их.

Платон в своем «Государстве» обрисовал картину, которая меня заворожила чуть не с первого курса. Это – картина не просто круговорота форм правления, а и трансформации, изменения самих исторических личностей. Я нередко касался ее в различных эссе. Но здесь уместно вспомнить эту картину вновь.

По Платону одна из наилучших форм правления – монархия. Монарха, как единодержца, выбирают из лучших. При наследовании же он (при отсутствии более поздних систем обучения) готовится к исполнению своей роли с детства.

Я упрощаю, но вектор движения мысли примерно таков.

Однако… Царь, прежде всего воитель. И власть его беспрекословна в годину походов. Власть эта простирается вплоть до властвования над жизнью и смертью тех, кого он ведет за собой.

Но походы и войны заканчиваются. А жажда повелевать остается. И монарх превращается в честолюбца – тимократа. Он придумает внешних и внутренних врагов.., чтобы оставаться востребованным.

В конце-концов, народ устает. Лучшие. Наиболее образованные и мыслящие люди – платоновская знать свергает тимократа, и начинает властвовать сама.

Ах, как хорошо! Да только власть меняет и знать – аристократию, изначально сильную не только происхождением, а и духом. А уж отпрыски знатных родителей обретают и власть, и богатство прямо на блюдечке с голубой каемочкой. Поэтому наступает время. Когда аристократия вырождается в олигархию, и ее сметает уже решительно настроенный демос, то есть народ. Этим все не заканчивается. Но для нас важно то, что уже у Платона, две с половиной тысячи лет назад, смена форм правления увязывалась с личностными трансформациями.

И что это за трансформации? Трансформации, альтернативные тем, что обрисованы в образах святых и сугубо духовных лидеров разных народов. При трансформациях такого рода движение вверх по социальной лестнице, стремление закрепиться на более высоких ее ступеньках и повышение социального статуса, да и материальное обогащение оказываются сопряженными с опасной и для самих индивидов, и для их кланов истончением слоя духовности и того, что в их социумах соотносится с социальной справедливостью. Тут, как в старой сказке про волшебного гуся, прикоснувшись к которому, а затем уже и к прикоснувшемуся, невозможно оторваться. Власть и богатство становятся всемогущими психологическими магнитами.

Трагично то, что непосредственно правители, монархи совсем не обязательно должны быть на нравственном и интеллектуальном дне. Российские монархи, да и часть элиты были по своему уровню гораздо выше многих из тех, кто их сменял. Но общий уровень системы и общее «духовное состояние» общества воспринималось, как все боле и более несправедливое и несоответствующее ширящемуся кругу идеалов о Должной Нравственности… Действовали и многие иные факторы. Но их анализ – дело историков.

Собственно же истории известны и гораздо более сложные формы трансформации личностей и идеалов. Те же революционные народники, включая террористов и цареубийц, частично были из семей российской знати. Однако их представления о Долге и Совести толкали их на избрание кровавого пути. И здесь не обойтись только образом лестницы или качелей, при подъеме одного конца которых (материально-статусного) неизбежно опускается другой (нравственно-духовный). Картина сложнее и драматичней.

Было что-то удивительное в том, что хозяйка вывезла из зоны этот вышитый еще в девичестве коврик. Кудрявая девочка на нем уже три десятилетия старательно поливала цветы из голубенькой лейки.

– А ведь этот коврик радиоактивный, пожалуй…  и пыль на нем радиоактивная, чувствуешь, – он слегка ударил ладонью по ковру, – смотри сколько ее.

Лежа, они молча наблюдали, как медленно исчезают в солнечном луче точечки пыли.

– Ну, и пусть, – в ее голосе послышалась печаль. Он вопросительно взглянул, и она закрыла глаза. 

– Ну и пусть, – эхом повторил он, рывком встал и вышел из комнаты.

Море забыло об усталости и бушевало третий день. Утробный его рев нарастал и спадал с постоянством отлаженного механизма. Расслабленно поднимая и опуская кисть в такт прибою, она будто дирижировала штормом, думая о его словах: «Все равно не уберечься – была Помпея, потом Хиросима, теперь Чернобыль …».

Ветер всколыхнул штору в балконном проеме и она мягко округлилась, будто обтягивая огромное живое тело, а через мгновенье сникла вялой цветной тряпкой. Почему-то это превращение взволновало, подумалось: «Вот так и мы, пока несет ветер желанья, к чему-то стремимся …  а едва он затихнет, мы, как вялая тряпка…»

На ходу вытирая мокрые волосы, он возвратился и, бросив полотенце от двери на кресло, присел к ней.

– А ведь ты прав, мы сейчас, пожалуй, облучаемся, – в ее голосе была тревога.

– Да, конечно, облучаемся от этих ковров, кресла, тахты …  получим благородную лучевую болезнь и умрем в один день …  

Она не поддержала иронию:

– Не смейся, не худший вариант – уйти вдвоем, вместе…  сколько таких историй… 

– Ты это серьезно? – он улыбнулся.

– Почему бы и нет, – она как-то рассеянно взглянула на него. 

– Я не подойду для компании? – спросил он мрачным, ерническим тоном. Это ее задело:

– Увы, нет. 

– Отчего же «увы»?

– Потому что эта роль не для тебя.

Она помолчала и вдруг продолжила:

 – Хотя, если бы ты решился, то непременно довел дело до конца.

– То есть не остался бы рыдать безутешно, прикончив тебя, а наверняка бы выпустил и себе мозги?

– Как ты ужасно иногда изъясняешься, – она передернулась телом. Эта ее способность переживать воображаемое наравне с реальностью, удивляла его:

– А тебя бы устроило, чтобы я был восхищен перспективой совместного ухода в мир иной, вписывающий новую страницу в летопись  романтического идиотизма? 

– Тебе этого не понять … да и не требуется от тебя понимания.

– Отчего же не требуется …  почему-то тебе от меня никогда ничего не требуется. 

– Ты не прав, мне всегда от тебя было нужно слишком много…  и такая жалость, что многому уже не случиться никогда… 

Она отвернулась к стене, затихнув. Он растерялся от отчаянного тона, каким была сказана последняя фраза, и когда плечи ее стали вздрагивать, обнял, не отдавая этим безвольным рыданиям. Но она плакала, и он успокаивающе гладил мягкое тепло ее рассыпавшихся волос, уговаривая:

– Ну, перестань… расстраиваешься по пустякам…  чего-то не будет, но будет что-то другое… лучше вставай и пойдем к морю… 

Взял ее вялую руку, стал целовать запястье, пока она не ответила, легко проведя пальцами по его еще влажному лицу… 

Как торжественно он сказал:

– Я покажу тебе мой Зурбаган.

     – Мы не рабы, рабы не мы, – громко продекламировал Шурка Антонов, размахивая рукой, и посмотрел на девчат, а потом стал спускаться с крыльца деревенского клуба. – Брак, девчонки – это добровольное рабство, как сказала знаменитая артистка. Забыл – какая, но очень умная баба… А я не собираюсь в семейное рабство. Это вы, паучихи, сети расставляете и ждёте, когда мужики попадутся, чтобы их захомутать. Дурак попадёт, а умный, как я, к примеру, выскользнет. Вот вам, не дождётесь, чтобы я в ваши сети угодил! – и показал кукиш.

     – Тю, напугал! У нас помоложе есть женихи, а ты уже старик, – наперебой заговорили девчонки на крыльце. – Вон, к бабке Лопырёвой шагай. Одна живёт. Глядишь, приголубит…

     И закатились, взглянув на Шурку. 

     – Сами вы – старухи, – огрызнулся Шурка, закурил и зашагал по тропинке в сторону дома. – Ишь, бабка Лопыриха… Смейтесь, смейтесь, а на мой век девчат хватит. Ага… 

     Шурка Антонов не хотел, чтобы его захомутали. Не нагулялся, видите ли, чтобы жениться, а соседи в глаза тыкали, что пора своих детей заиметь, а он до сей поры за девочками молоденькими ухлёстывает. Его ровесники давно уж переженились и кучу детишек настрогали. А некоторые успели разбежаться и снова женились, потому что все нормальные люди создают семьи, а он, кобелина этакая, всё не может нагуляться. Мать взялась уму-разуму учить. Отец помалкивал. Сам таким был в молодости, как Шурка. Мать проходу не давала и отца попрекала, что его дурная кровь в сыне играет. Яблоко от яблони недалеко падает. И, не на шутку разойдясь, хваталась за тряпку или полотенце и тогда обоим бабникам доставалось. И Шурка не вытерпел. С матерью разругался в тартарары, уволился с работы, собрал сумку и помчался на остановку. В город укатил.

     Город закружил. По улице не пройти, глаза разбегаются, не знаешь, какая девчонка лучше. И с той хочется познакомиться, и с этой, а вон та ещё красивее, а вон у той всё есть и такое, что сразу же хотелось прижаться, а там какая, ох, ты-ы… В общем, модели мира отдыхают. И Шурка пустился во все тяжкие. С работы вернётся, в душ сбегает, в чистое переоденется, одеколончиком сбрызнется, а как же без него, ведь на запах, все девки слетаются, как мухи на… Тьфу ты, как пчёлки на цветок. Наодеколонится и помчался девчат с ума сводить, как говорил. В городе много мест, где можно с девчонками культурно отдохнуть и провести свободное время. И отдыхал, и проводил и все деньги на девчат спускал, какие зарабатывал. Ребята, с кем жил в общаге, переженились, квартиры получили, а он всё женихался, всё по девочкам бегал. А за тридцать перевалило, он призадумался. А не надеть ли хомут на шею, так сказать. Ну, как сказать, надеть… Он бы ещё побегал, да нужда заставила. Девчонки стали отмахиваться. Зачем нужен старик, когда вокруг них вон, сколько молодых парней крутится. И принялись отшивать его, старика тридцатилетнего… 

     Вот и получается, что Шурку нужда заставила жениться. Всем говорил, но особенно себя убеждал, будто надоело по общагам мотаться да всухомятку питаться, а тут подвернулась деваха. Ну, как деваха… Почти ровесница. Наверное, мужика подходящего не нашла, если до сих пор замуж не выскочила, или они мимо проскакивали. Раньше бы сам мимо неё прошёл и не заметил. Ничего особенного в ней. Маленькая, щупленькая, ни рожи, ни кожи, как он посмеивался на перекурах, зато с отдельной квартирой. Это не общага, где не успеешь чихнуть, а тебе орут, чтобы заткнулся. Но главное, что никуда бегать не придётся, своя баба под боком. Лежи на кровати да поплёвывай в потолок, а она будет ублажать. Эх, красотища!

     Всё быстро закрутилось. Почти не гуляли и про любовь не говорили. Не задевали эту тему, а может, считали, что уже поздно им про любовь разговоры разговаривать – возраст не тот и желания не было, а может, думали, что они – эти чувства, лишние в жизни. Два-три раза в кино сходили, потом в кафе сидели, чаёк пили, или кофе брали с булочками, поговорят ни о чём, и Шурка идёт провожать. В основном, он говорил. В деревне-то болтуном прозвали. Наверное, про него было сказано, что боженька язык семерым нёс, а одному достался. Так и получилось. А Шурка говорил, что язык дан для того, чтобы им молоть. И молол. Всякую ерунду городил. И так увлечённо врал, да ещё с серьёзным видом, что все верили. А бывало, сам начинал верить в то, что придумывал. А уж придумывать был горазд…

     Шурка ни разу не был в деревне, как оттуда смотался. Форс держит, отец говорил, а мать, бывало подхватится, в сумки натолкает всяко-разных продуктов и тащится в город. Жалко его, всё же сыночек. А возвращалась, всем жаловалась, как Шурка плохо живёт. Голодует. С хлеба на воду перебивается.

«А жизнь уходит, как вода в песок», –

сказал поэт, о вечном размышляя.

А что ещё сказать себе он мог,

своей судьбе ошибок не прощая?

 

Какой ещё мог подвести итог,

себя на прочность болью проверяя,

не находя, а больше все теряя,

переходя невидимый порог.

 

Покуда страсть бурлит в твоей крови,

шепни потомкам горько: «се ля ви»,

всем тем, чьим бременам не видно края...

 

О, госпожа и всецарица Жизнь,

хоть Ты в глаза салют им яркий брызнь,

из рук змеёю вёрткой ускользая!

 

СОНЕТ – 2 – ДОЧЬ

 

Возможностей божественный поток

на плоскость нашивает многогранность.

Стежок вперед, потом наискосок,

ведёт за шагом шаг в свою реальность.

 

А мне привычней тëплый уголок,

где всë понятно и рациональность

диктует, как мне жить... Такая данность.

И новизны не дует ветерок...

 

Мне бытия раскрасить белизну

мечты не смогут – в небо ускользнут...

Так и живу, все шансы упуская.

 

Какой бы ни давали мы зарок,

но варианты множества дорог

от нас скрывает клетка золотая.

 

СОНЕТ – 3 – РОД

 

А ты мечтал бы возвести чертог,

рифмуя строчки, ночи коротая:

свой теремок – не низок, не высок;

свой алькасар – не выше стен Китая.

 

Но в глубине неизъяснимых строк, –

водоворотом в будничность врастая,

кружИт царица-смерть – спираль витая:

«ещё чуток…а ну, ещё чуток…»

 

О, боги, о, превратности ума,

закончится однажды кутерьма!

«В себя ль заглянешь», в канувшем витая?...

 

А я б застыл, всем царствам вопреки,

у берегов невиданной реки,

цветы созвездий в косы заплетая.

 

СОНЕТ – 4 – ЖИЗНЬ

 

Не торопись писать свой эпилог,

не зарывай потенциал в могилу.

Иди по жизни – не жалея ног,

покуда подвиги ещё под силу.

 

Испей все шансы – за глотком глоток,

летай по небу и броди по илу,

живи достойно отведенный срок,

свои таланты не губи – помилуй.

 

Для мемуаров не жалей чернил,

впиши туда: Дунай, Янцзы и Нил,

вдохни свободу от вершин Алтая,

 

у Гранд-Каньона отдохни в тиши,

к финалу приближаться не спеши,

пусть вместо точки будет запятая.

Простите, в этом нет моей вины,

Что в августе густом, гудящем, винном,

Мне просто захотелось тишины

В сиянии прозрачном стрекозином.

 

И окунулась я в просторы грёз,

Где мир не может вымолвить ни слова,

Где дождь вчерашний сушит гроздья слёз,

И на меня глядит цветок лиловый.

 

И, Слава Богу, телефон молчит.

И песня ветра травы не тревожит.

Неслышимая музыка звучит –

Так ощутима, словно ток по коже.

 

И солнце, окунаясь в зелень дня,

Перелицовывает в жёлтый листья...

Плеснет в меня осеннего огня,

Лучом кольнет, как пересохшей кистью.

 

Из глубины, заоблачно легка,

Нахлынет вдруг печаль издалека,

Ещё светла , как день первоначальный...

Но лес, и море, и душа – печальны.

 

И так на свете сладко и тепло,

И хочется, чтоб вечно лето длилось,

И небо в каждой лужице жило,

Как Божья благодать, как Божья милость! 

 

СОЗВЕЗДИЕ ОРЛА

 

Есть в небесах созвездие Орла,

Где наши две звезды, как два крыла.

И пусть они невидимы с земли,

Но вместе светят всем из той дали.

 

Никто не знает глубину высот,

И сколько же веков звезда цветёт,

И кто живёт в тех призрачных садах,

Где новая рождается звезда!

 

Две чутких неприкаянных души,

Чей путь весь одиночеством прошит –

Те две звезды, как будто два крыла,

Живут теперь в созвездии Орла.

 

И лишь на звёздной карте их найдёшь,

Когда ты от небес чего-то ждёшь...

В меридианах лунных паутин

Они сияют просто без причин.

 

И тем, кто без любви обречены,

Они нужны, как звёздный путь, нужны!

Как два дыхания любви одной,

Как жизнь, что начинается весной!

 

И в миг, когда душа твоя кричит,

И ты, как зверь израненный в ночи,

Спасут тебя два любящих крыла –

Те две звезды в созвездии Орла. 

 

КЛУБНИЧНОЕ ПОЛНОЛУНИЕ

 

А вчера, ну совсем необычно:

Полнолунье назвали клубничным.

Ну, а значит ли эта обнова,

Что когда-нибудь будет вишнёвым,

Что когда-нибудь станет сливовым,

Абрикосовым, грушевым – слово?

 

Что когда-нибудь в летней метели

Вы откроете всё, что хотели:

Отчего так взволнованы птицы,

Отчего виноград золотится,

Пахнет мёдом, вином и травою

И тропинкою сада живою.

 

Я бездумно растраченным летом,

С горьким дымом, плывущим по следу,

С ностальгией по дому и кошке,

По светящейся лунной дорожке,

Вновь иду, доверяясь Луне,

Бьётся бабочкой сердце во мне.

В общем-то, это был обычный летний день. Каких было много. И, казалось, которым не будет конца.

Удивление Астраханское

Началось оно... поздней ночью! Да, да. Именно тогда. На первой встрече с капитаном нашего «Тихого Дона» было торжественно сообщено, что теплоход может двигаться с максимальной скоростью двадцать пять километров в час.

Расстояние от Волгограда до Астрахани по реке Волге составляет ориентировочно 415-425 километров. Следовательно, плыть нам часов этак семнадцать, а то и по более, ведь не «нёсется» же он вниз по течению на полных парах.

И, тем не менее, разбудил меня грохот опускаемых якорных цепей! Как такое может быть? – постучала в мою «полупроснутую» голову мысль и погнала меня на палубу.

Так и есть. Полтретьего ночи, а мы же стоим на рейде и имеем возможность любоваться огнями одного из красивейших волжских городов. См. Гл 2.

Тяжело вздохнув напоследок, точно по расписанию наш «Тихий Дон», дав прощальный гудок, двинулся в обратный путь.

Иду в ресторан по узкому и длинному коридору. Впереди меня спешит параллельным курсом парочка торопящихся путешественниц, лет семи от роду.

– Танька, сейчас же пропусти большого дядю, а то он тебя сильно-пресильно наругает... и... весь аппетит тебе испортит, – наставляет свою подругу веснушчатое существо с двумя аккуратно заплетёнными косичками – и вообще, сейчас же прекрати прыгать, мама говорит, что такой способ передвижения по кораблю очень даже некультурен!

– А вот и не подумаю, – отвечает Танька, не оборачиваясь и продолжая движение в прежнем режиме – меня как привели на эту громадину, так я и прыгаю! А будешь меня поучать как взрослая, так я вообще в этот ресторан бегом бежать буду... и ты меня ни за что не догонишь!

Прошло несколько часов. Объявление по корабельному радио:

«Уважаемые путешественники. У меня для вас пренеприятное известие. Этой весной из-за обильного таяния снегов Волга разлилась! Причём очень сильно! И вы это сами можете лицезреть... как по левому борту, так и по правому.

Это очень хорошо, когда идёшь по реке вниз по течению, и совсем плохо, если вверх и против него! И мы, вместо того чтобы идти со скоростью в двадцать пять, плетёмся – на двенадцати. Опаздываем на три часа и, соответственно, ни в какую Никольскую заходить не будем!»

Услышав это, у меня по спине побежали не просто мурашки, а самые настоящие – слоны-носороги! И было отчего! Ведь от времени прибытия в порт Ростова до отправления с Ж.Д. вокзала нашего поезда на Краснодар я заложил всего-то три часа, а мы на них как раз уже опаздываем! А впереди ещё целых девятнадцать шлюзов!

– Да бог с ним, с этим Никольским. Станица как станица, – размышлял я, листая страницы в Яндексе. Сколько их ещё будет на нашем маршруте?!

– Вот прибудет наш «Тихий Дон» в порт.

– И на берег разом сойдут двести пассажиров!

– И сразу вызовут двести такси.

– Ведь рыбу на астраханском базаре скупили – всю!

– Ну, или почти всю!

– До общественного транспорта такие баулы не дотащить!

– К тому же аппетитно, но уж сильно пахнущие!

– Пробка в порту гарантирована! Это как пить дать!

 Стучало в висках.

– Как это в Никольское не зайдём?!

– Да вы что?

– Как же без него?!

– Никак нельзя!

– Что положено – то отдай!

– Ну, хоть на полчасика.

– Ну, хоть одним глазком!

Неслось со всех сторон.

И капитан! Честь ему хвала и низкий поклон! Эти стенания… услышал.

До новых встреч. Ты знаешь, где найти

мои стихи. А если буду нужен,

то убегу с просторного пути

к твоей душе по слякоти и лужам.

Не надоесть бы – часто визави

страдают оправданьем на вопросы.

Но если будунужен, позови.

Приду по просыпающимся росам.

Банальные заботы и дела,

нежданно и негаданные встречи

нередко раскаляют добела.

И лишь стихи от будничного лечат.

Как надоест волчком по суете,

зови меня. Неважно расстоянье!

Мы в небесах, на маленькой звезде,

с тобой устроим чудное свиданье. 

 

НЕ ХОЧУ ВЗРОСЛЕТЬ… 

 

Я от взрослости уеду

на повозке трёх коней

послезавтра или в среду.

Как получится, быстрей…

Не желаю стать занудой,

рассудительным и злым.

Не хочу ценить минуты,

оставаясь озорным.

Мне удобней в мире сказок,

в мире «Где?» и «Почему?»,

где всегда хватает красок

и не скучно одному.

 

Не хочу взрослеть, и всё тут!

Не упорствуйте, сбегу!

В мире взрослых разве смогут

сесть на радугу-дугу,

и по ней в большую лужу

потихонечку сползти…

Всё же, взрослый мир не нужен

всем, кому нет десяти. 

 

СВОЯ ЗВЕЗДА

 

Мне кажется, что личная звезда

припрятана у многих в мирозданье,

куда они сбегают иногда

на тайные вечерние свиданья.

Там нет извечных планов и забот,

подножек и змеиного злодейства,

лишь добрый Лис надеется и ждёт,

когда придёт безоблачное детство.

 

Замучают извечные дела,

сбегай от них на личную планету,

где роза до сих пор не отцвела

и тянется к божественному свету.

Неважно как – во сне иль наяву,

закрыв глаза в берёзовой аллее,

на пять минут в блаженство дежавю

своей звезды, где сердце молодеет.  

 

КОМНАТА ДЕТСТВА

 

Комната детства закрыта навечно.

Спят занавески, прикрытые мамой.

Молча скучают в фате подвенечной

кукла Наташка и Зайка в пижаме.

Не с кем побегать и не с кем поспорить.

Некому сплетни поведать, к тому же

Зайка сегодня игрушка Трезора.

Жаль, что хозяину больше ненужен.

 

Стол у окна сохраняет секреты

тайных записок наивного детства.

Стены вчерашними снами согреты,

им никуда от былого не деться.

В старом комоде хранятся капризы,

под одеялом – обидные слёзы.

Над занавесками, вместо карниза,

ветка засушенной нежной мимозы

 

Годы состарили окна и двери.

Время затёрло чернильные пятна…

Комната детства не может поверить,

что не вернётся хозяин обратно.

1

Кощей

Смерть моя незнамо где:

не на ветре, не в воде,

не в земной какой породе

и не в огненной свободе.

 

Смерть свою не знаю сам,

всем, кто хочет, жизнь отдам –

всем бродячим, перехожим,

на убийц моих похожим.

 

Ходят-бродят, не берут,

с каждым шагом больше врут

о бессмертии, коварстве,

о моём подземном царстве,

 

ходят, бредят об игле,

заключённом в острой зле,

в сильных пальцах сталь пытают,

закалённую ломают!

 

2

Ходил по дальним дорогам Иван,

то ли счастья искал, дурак,

то ли смерти!

А Русь большая, тут, кого ни встретишь,

в кого ни стрельнёшь,

всяк пригодится.

 

3

Идёт медведь, ревёт медведь,

стреляй красавцу в правый глаз –

стрелы зазубренная медь

медвежьей гибели как раз!

 

Летит орёл, парит орёл –

пусть оперённая стрела

взлетит, пусть клюв её тяжол

полёту прошибёт крыла.

 

Бежит по лютым дебрям волк –

пусть арбалет за ним следит

и в нужный миг натужно – щёлк! –

болтом к дороге пригвоздит.

 

По глуби вод плывет осётр –

пусть сквозь течение реки

стрела послушная скользнёт,

пронижет жабры, плавники.

 

4

Погоди стрелять! Для смерти

слишком рано, пусть потерпит,

чтоб бессмертного прибрать!

Надо думать, не стрелять!

 

* * *

Сломим силою медвежьей

весь вещей порядок прежний,

чтоб размах орлиных крыл

небо, солнце заслонил.

 

Волк, служащий хищной воле,

вмиг догонит ветер в поле,

из морских глубин осётр

клад-сокровище спасёт.

 

* * *

Пригодятся те и эти,

бесполезного на свете

не бывает; если б знал,

больше в свиту понабрал!

Опять повторяется призрачный день,

когда, поневоле глаза закрывая,

я вижу твою торопливую тень,

которая к морю идет, как живая.

Я знаю, что это навязчивый бред,

и вслед за волной ничему не вернуться:

тебя уже нет, нелюбимая, нет –

и надо очнуться, очнуться, очнуться…

 

Пугливая тень избегает меня,

блуждая поодаль, и чудится даже,

что ей оставаться до Судного дня

деталью и болью морского пейзажа. 

 

* * *

 

Некий сумеречный скептик

утверждает: – Дело – швах:

море, словно эпилептик,

бьется с пеной на губах.

А по мненью оптимиста,

облеченному в слова,

та же пена – как монисто

или, скажем, кружева.

   Человек собой доволен

   оттого, что испокон

   каждый прав и каждый волен

   видеть то, что хочет он. 

 

ГАНТИАДИ

 

Близ моря жизнь нетороплива

как кучевые облака:

пижоны местного разлива

прогуливаются слегка,

орут нахрапистые чайки,

штормит, который день подряд,

окрестные домохозяйки

изгантиадить норовят.

 

Пора сказать, что Гантиади –

колониальный городок,

где анаша – за бога ради –

и пальмы тощие в рядок.

Похоже, со второго раза

при воплощении земном

возник в предгории Кавказа

Эдем, похожий на Содом.

 

За пеленой восточных сказок,

на чебуречном берегу,

среди медлительных абхазок

я от любви изнемогу.

В раю не может быть иначе,

а на земле – наоборот.

Поэтому я выпью чачи

неподалеку моря от. 

 

* * *

 

Пеленою облаков

небо занавешено.

 

– Ты, родимый, кто таков,

что в тебе намешено?

Почему, навеселе,

всеми понукаемый,

ходишь-бродишь по земле,

словно неприкаянный?

 

Снизошло на дурака,

по его беспечности,

это небо, облака

и немного вечности…

Сняв с полки и отбросив мигом условность

временных границ, откроешь жизненную

книгу, прочтёшь десятка два страниц. Потом

заглянешь в середину, перемахнув десятки

лет, не встретив больше половины героев, не

узнав сюжет. А лёжа в старческой кровати, уже

почти что не жилец, но до поры ещё читатель,

боишься заглянуть в конец. Но всё же поздно

или рано дойдёшь и до последних строк, узнав,

что там в конце романа, не прочитав лишь эпилог. 

 

* * *

 

Прости мне, мой суровый век,

Ошибочность моих суждений.

Ведь я обычный человек,

А не заложник чьих-то мнений.

 

И в засекреченном досье

Моём, к чему теперь копаться?

Я точно также, как и все,

Имею право ошибаться.

 

Возможно мне не по плечу

Объять заоблачные выси,

Но и бездумно не хочу

Озвучивать чужие мысли.

 

И ты, мой век, не обессудь,

Что выступаю оппонентом

Извечным, отвергая путь,

Тобой навязанный иль кем-то. 

 

* * *

 

Столетия как не бывало.

Но, как и век тому назад,

Кто плохо сведущ, знает мало,

Те лучше да и крепче спят.

 

Кому науки интересны.

Другой искусством увлечён.

А вот кому-то, хоть ты тресни,

Неинтересно ничего.

 

Недавних предков сын достойный.

Учиться сложно, думать лень.

Зато и спит себе спокойно,

И в ус не дует целый день.

 

При этом судит очень строго

Того, кто, проникая в суть

Явлений, знать стремится много

И ночь не может глаз сомкнуть. 

 

* * *

 

Боишься что-нибудь сказать.

Стесняешься своих суждений.

И после первых возражений

Берёшь слова свои назад.

 

А тот, кто рядом, в энный раз

Взял, не спросив всех прочих, слово,

И слушатели не готовы

Противиться потоку фраз.

 

Но рано выносить вердикт,

Что, выражаясь фигурально,

Самоуверенность похвальна,

А неуверенность вредит.

 

Единственно, в чём спора нет,

Пусть будут вечные сомненья

В себе, чем вирус самомненья,

Вселившийся на склоне лет.

Ажиотаж, по поводу приезда в город Мирный, знаменитого поэта, начался недели за три до его приезда. Все были восхищены мужеством Евгения Александровича, в таком преклонном возрасте, после сложной операции, решиться отправиться в столь далекое путешествие. Почти на край земли. Якутия, конечно не Камчатка, но тоже – не ближний свет. Поколение шестидесятников, напомнили молодому поколению, что Евтушенко приедет в город уже в третий раз. Ранее он был в славной столице алмазного края в 1966 и в 1973 годах. Есть целый цикл его стихотворений, посвященных тем событиям. 

Накануне православной Троицы, в сопровождение супруги Марии Владимировны и директора благотворительного фонда «Детям – достойное будущее» Степана Колмакова, «последний шестидесятник» ступил на гостеприимную мирнинскую землю. Как и положено, при встречах такого уровня, дорогого гостя первыми приветствовали представители администрации района.

Мерзопакостная погода, холодом и дождем, изводившая горожан две недели до этого события, сменила гнев на милость. На голубом небе хоть и бродили барашками кучерявые облачка, солнце тепла не жалело. Этому обстоятельству радовались все, так как ходить в куртках и сапогах, надоело до чертиков. Многие шутили, говоря, что солнечный поэт привез в город хорошую погоду. Почитатели таланта Евтушенко готовились к творческому вечеру проходящего под девизом «Поэт в России – больше, чем поэт». Свободных билетов в продаже не было. Любители поэзии в холле театрально-концертного центра «Якутск», с удовольствием декламировали произведения Евгения Александровича, а молодежь с удивлением узнавала, что застольные любимые песни их родителей, тоже творения Евтушенко! Меня до сих пор, до мурашек на коже, потрясает песня «Хотят ли русские войны». Мой отец, фронтовик, в общем – то не сентиментальный человек, всегда ронял скупую мужскую слезу, слыша эту песню. А мама мечтательно улыбалась, лишь заслышав строчки «А снег идет…» в исполнении непревзойденной трепетной Майи Кристалинской. Брат, после первого же показа «Иронии судьбы или с легким паром», до сих пор, находясь в грустях, напевает «Со мною вот, что происходит»…

Получалось, что творчество Пушкина, который наше все, знают и цитируют не многие, а строчки из стихотворений Евтушенко, раздерганные на любимые цитаты, применяют в жизни люди разных поколений! Вот уж, правда, Евтушенко – народный поэт! 

«Не надо гасить свет, я люблю видеть лица сидящих в зале людей» – так начал свое выступление знаменитый поэт. Он читал стихи, рассказал удивительные факты из своей биографии, увлекательно говорил о своих встречах с писателями, поведал о забавных случаях из своей жизни. Двухчасовой концерт пролетел как минутка. По завершению, в фойе начали продавать книги и диски с песнями на стихи Евгения Александровича, которые были мгновенно раскуплены, как горячие пирожки в базарный день.

На следующий день, в городской библиотеке, произошла вторая, не менее значительная встреча. Евгений Александрович пожелал встретиться с литераторами Мирного. Мое присутствие было обязательным. И не только потому, что я – руководитель литературного объединения. Дело в том, что высокое начальство с прохладцей относилось к моему творчеству. Критиковали мощно, с таким прессингом, говоря о том, что я пишу не рассказы, а голые схемы. Что не вытягиваю первые лица своих литературных героев, что написанное мной, подходит только для чтения бабулькам на скамейке, которым нечего делать. Что рассказы не заслуживают признания. Я спокойно воспринимаю конструктивную критику, но когда она похожа на предвзятость, тут уж, извините, становится больно и обидно. Хорошо хоть, что со стороны простых читателей моего творчества, были абсолютно противоположные отзывы. Люди приходили домой, звонили по телефону, с единственной целью – поблагодарить. Кому-то мой рассказ помог примириться с родными, кому-то понять себя, кому-то пережить личную трагедию. Вот от такой раздвоенности крыша у меня ехала, как салазки по скользкой горке. И я решила пусть последнюю точку в этом затяжном споре поставит признанный поэт.

Близкий контакт с таким мэтром, как Евгений Александрович, поразил меня при первых же минутах встречи. Простота в общении, никакой «звездности», высокомерия! Я была шокирована работой мысли поэта, как удивительно цепко, на лету, Евтушенко схватывал услышанное от авторов, что читали ему свои стихи. Он мгновенно подмечал все ошибки и неточности, нюансы и шероховатости, цитируя строчки только что! услышанных произведений, демонстрируя великолепную память в свои 84 года! Комментировал даже слабые произведения очень корректно, деликатно, но конструктивно! И я решилась! На ватных ногах вышла к столу, за которым сидели Евтушенко и Колмаков. Открыла книгу…Голос дрожал, в голове была космическая пустота, строчки перед глазами прыгали… Но! Дочитала миниатюру «Поминки» до конца! Соблюдая паузы, с интонацией в нужных местах…поблагодарила за внимание. Вернулась на свое место. Сердечко билось где-то в области пяток.

     Они познакомились на вечеринке у друзей. На тонкую талию Кати легла сильная рука Кирилла. Их судьбы впервые соприкоснулись, чтобы вскоре слиться в супружество воедино, а интересы быстро переплелись таким странным образом, что причудливая картина из увлечений кёрлингом, покером, вязанием крючком салфеток и походов в горы воспринималась как однородное цельное полотно. И ни у кого не могла возникнуть даже тень сомнения, что у этой пары есть две несовместимые грани.

     – Кушай, дорогой, – говорила Катя, ставя перед Кириллом тарелку с изысканным салатом из руколы и кедровых орешков, заправленным винным уксусом.

     И Кирилл кушал, тяжело вздыхая. А тем временем в его воображении привычно возникала ароматная, но столь вредная поджаренная курица-гриль, покрытая коричневой хрустящей корочкой. Он прямо-таки чувствовал аромат сочной птицы и почти слышал хруст поджаристой корочки, но продолжал есть руколу с орешками и вздыхать.

     Катерина, грациозная как тонкоствольная ива, всеми силами боролась с неправильным образом жизни своего мужчины.

     – О, какая вредная колбаса, – сказала она почти сразу после знакомства, забрав из рук Кирилла палочку с канапе из сыра, оливок и сервелата, наколотого наподобие паруса, надутого попутным ветром.

     Ее решимость была сродни решимости укротителя, который во чтобы то ни стало должен выполнить свое рискованное «ап!».

     «Ап!» – и курица-гриль отправилась в мусорное ведро.

     «Ап!» – и кусок жирной свинины последовал туда же.

     «Ап!» – и фирменный сливочный соус слит в раковину.

     «Ап!» – и мужчина ест руколу с кедровыми орешками...

     Да, Катерина очень заботилась о здоровье избранного мужчины с первых минут знакомства.

     Впрочем, как и Кирилл, который тоже заботится о своем здоровье.

     Кирилл был категорический противник курения. В день их знакомства он прочёл Кате целую лекцию о вреде курения, отобрал пачку сигарет и зажигалку и отправил их в то же мусорное ведро.

     – Значит, договорились, – слышится голос Лены по скайпу. Ей поддакивает Максим и заговорчески улыбается мученику. – Тогда в субботу ждем вас на ужин.

     Лена и Максим – те самые друзья, на вечеринке у которых сервелатный парус впервые проплыл мимо рта Кирилла.

     И вот в назначенный срок Кирилл стоит рядом с женой перед знакомой дверью и настойчиво жмёт звонок.

     Дверь открывает радостный Максим, и дальше всё идёт своим чередом. Несколько дежурных фраз про клёвый прикид, про то, как гости и хозяева нынче особенно хорошо выглядят…

     – Прошу к столу! – раздаётся команда хозяйки дома.

     Гости рассаживаются за столом из калёного стекла. Перед их взором две уксусные бутылочки. В одной – бальзамический уксус, в другой – оливковое масло. Принесенная гостями бутылка французского вина избавляется от пробки и после двухгодовалого молчания обретает свой голос. Фужеры наполняются багровым содержимым. На столе стоит один прозрачный салатник с «Цезарем». Разнообразная зелень с несколькими кусочками куриного белого мяса и пряными сухариками. Кирилл чувствует себя травоядным млекопитающим. Он вздыхает и запивает салат французским вином. Ждёт.

     Подают горячее. Диетическая запечённая индейка в соевом соусе. Вкусно. Если закрыть глаза, то с натяжкой можно принять за свинину. Однако Кирилл ждёт. Сейчас они доедят и попарно уединятся по интересам. Женщины пойдут сплетничать на кухню, мужчины – в угол веранды. По официальной версии, они будут там делиться своим опытом по установке новой версии софта. На самом деле их ждут простые мужские радости.

     – Ну, открывай, – наконец-то уже оказавшись в заветном уголке, торопит Кирилл, и Максим достает припрятанную бутылку водки из шкафчика. Оттуда же извлекаются две стопочки. А вот и она! Упакованная в тонкий армянский лаваш курица-гриль взлетает на стол. У Кирилла от дразнящего запаха кружится голова, и желудок сводит голодная судорога.

     Стопки наполняются прозрачным священным напитком, и у каждого из друзей в руке оказывается по куриной ножке.

Неуверенность бьёт под дых.

Тараканом сидит внутри.

Вновь рождается странный стих.

Мысль уйти на раз, два, три.

 

Раствориться в ночной тиши

И не мучить себя и всех.

Ма, весточку мне напиши.

Я – счастье твоё или грех? 

 

СОЛНЦЕ ГОРОД СОГРЕВАЕТ

 

Солнце согревает город.

Мы дожили до весны!

Утолю по свету голод,

Разрешу цветные сны.

 

Сброшу зимние наряды.

Куртку яркую куплю.

Солнце, друг, тебе все рады!

Я тебя люблю, люблю! 

 

* * *

 

Я вне времени и пространства.

Ни кому не друг и не враг.

Верящая в иллюзию родства.

Но это всё не так, не так!

 

Без любви мне идти до боли,

До непрошенных слёз по щеке.

Господи, на всё твоя воля!

Видно, в прошлом жила налегке.

 

Я – иллюзия, бред, фантом.

А душа – это сказки для деток.

Мне снятся тепло и дом

Без фальши, тоски, тревог.

 

* * *

 

Бог сажает одуванчики

Для страдающей души:

«Ты не плачь. Всё будет ладушки.

Пой, живи, люби, дыши.

 

В этом мире много радости.

Только видеть научись.

Улыбнись скорей. Пожалуйста.

Я люблю тебя всю жизнь». 

 

* * *

 

Прости мне, Господи, слёзы.

Я, наверно, упёртый баран.

Вижу ухабы и грозы,

И вечный колючий буран.

 

Прячусь от взгляда косого,

Замираю от слова дурного.

Проблески радости – редкость.

И боль – моя неизбежность.

 

Я устала. Господи, слышишь?

Обними на краю крыши. 

 

* * *

 

Пока раскрыты руки для объятий,

Пока есть встречные в ответ,

Мне не страшны метель заклятья,

Мне не страшно чужое «нет».

 

У каждого своя дорога.

У каждого свой свет и крест.

Уймись, несносная тревога!

Останься, счастья тёплый свет!

    Из колодца не послышалось никаких звуков ни всплеска воды, ни удара о дно, ни детского крика, ни звона копья, так, словно девочку и орудие поглотила ненасытная бездна. Всеобщее «Ах!», заполнившее всё пространство сумрачной пещеры, вылетело в отдушину в самой высокой точке купола.

– Чё, обделались?! А малая ваша в ад переехала. Неожиданно, правда? Слышь, и рыжьё* ваше-то того! Тю-тю! – глумливо осклабился Антип, который уже не старался подбирать высокопарных выражений.

    Даже беспомощно зависнув в воздухе над адским жерлом, он не переставал изрыгать гадости. Без всякого намёка на эмоции араб моментально свернул Антипа в точку и выбросил в родную реальность, заодно запечатав ему все входы на Грань. Орешке наказание показалось слишком гуманным, и она рвалась расстрелять гада или сделать что-нибудь покруче. Дива опустилась на колени перед колодцем, словно пытаясь что-то рассмотреть в его непроглядной тьме. И тут Янка увидела взгляд Агра, нет это был взгляд не горгула, а человека, самого лучшего и любимого на свете – Саши. Только глаза его были расширены от ужаса и полны той печали, которая не истончается с годами. Девушка поняла, что он скорбит по маленькой безумной девочке, которой он всегда так много прощал в память о былой их жизни и любви. 

    Раздумывать нельзя было больше ни секунды. Янка сосредоточилась на голубом всемогущем камне своего перстня. Она мысленно сжала всё, что видела вокруг, до маленькой точки и поместила в самую мерцающую магией середину волшебного камня. Затем, как учила бабушка, мысленно вернулась в тот момент, в котором желала оказаться. Янка готова была сделать всё что угодно, лишь бы никогда не видеть такой боли и столь безысходной тоски в глазах любимого. 

    И у неё получилась! Открыв глаза, она увидела только самое начало падения Гели в колодец. Все застыли в энергичных позах, словно античные статуи, лишь только Антип, как и прежде, продолжал висеть в воздухе, время заморозилось.

    Надо было поторапливаться, в распоряжении – меньше минуты. Больше ей такой временной трюк навряд ли удастся повторить. Можно ещё спасти Разящее копьё и воткнуть его в монстра. Возможные варианты развития событий проносились в Янкиной голове со скоростью выпущенных из автомата пуль. Нужно было срочно сделать выбор, кого спасать первым: завладеть непобедимым золотым копьём или спасать Гелю. Наконец, словно растеряв все мысли, совершенно на автомате Янка схватила Гельку за ворот платья и едва успела выдернуть девочку на край колодца, как время оттаяло и стало лететь с нарастающей быстротой. Драгоценное магическое копьё снова поглотила вечно голодная адская утроба.

    Янка прижимала к себе всхлипывающую девочку, которая никак не могла унять дрожь. Оголённые тонкие детские руки были сплошь покрыты пупырышками, будто она мёрзнет или продолжает испытывать сильный страх. Янке казалось, что её тепло согреет и успокоит Гелю. Мягкими движениями приглаживая её раскосматившиеся косички, Янка и сама понемногу приходила в себя. Глядя на перепуганного чумазого ребенка, девушка понимала, что от былой их вражды не осталось и следа. Это чудесное знание обволакивало и притупляло боль. На душе у большой и маленькой женщины, как после грозового шторма, устанавливался штиль. Янкина нежная ладонь скользила по волосам девочки, словно светлая лодка по волнам, успокаивая их общее эмоциональное море.

    Антип хлопал белёсыми, как у коровы, ресницами, не понимая, как девчонка сумела спастись, оказавшись вместе с Янкой на краю колодца. Каким образом они обе незаметно глазу смогли переместиться. Недоумевать ему оставалось недолго. Амир, который, конечно, разгадал Янкину хитрость, снова одним махом избавился от колдуна. Потом ещё с минуту старательно шептал запечатывающие заклинания, прикрыв рот ладонями. Затем отряхнул руки, словно от невидимой пыли. Было очевидно, что теперь на ближайшие века дорога в Межмирье Антипу заказана.

    Неожиданно в проёме возникла точёная фигура Мадлен. Она грациозно вошла под пещерные своды и быстро окинула взглядом пространство, словно мысленно реконструируя произошедшие здесь события. По её красивому, но всегда бесстрастному лицу никогда нельзя было распознать настроения. К удивлению присутствующих, она обратилась не к арабу, не к горгулу, не к Янке, а, чуть присев, поманила к себе Гелю. Девочка сорвалась с места и с радостным кличем бросилась в объятия Мадлен: 

– Мама, меня дядька злой пикой в спину колол, а потом в яму выбросил!

    И тут произошло настоящее чудо, всегда хладнокровная и чуть надменная фрау-куратор Высших Светлых Сил вдруг расчувствовалась. Обняв девочку, она начала с жаром целовать, вытирать её слезинки, и сама не сумев сдержать слёз. Неужели у неё есть сердце?! Янка была в шоке. Строгий и неподкупный куратор Мадлен оказалась матерью Гели! Невероятно! Вот это поворот! Значит, если кураторам лет по семьсот-восемьсот, то Геле, может, лишь чуть-чуть поменьше. Хоть Грань и одарила ту вторым детством, но она явно слишком быстро навёрстывает. Надо было сразу сопоставить, ведь за пару месяцев девочка повзрослела на несколько лет! А самое главное, теперь Янке стало понятно, почему Мадлен так недолюбливала её. Фрау явно желала, чтобы на Янкином месте была единственная дочь Геля. Хотела пристроить дочурку в иноборцы. Янка бы встала в пару с Гвоздевым, а Геле достался бы Агранович. И надо отдать должное, у неё почти получилось!