«ШИЗА: три в одной» (25-27 глава) Юлия Нифонтова

 

 

    Из колодца не послышалось никаких звуков ни всплеска воды, ни удара о дно, ни детского крика, ни звона копья, так, словно девочку и орудие поглотила ненасытная бездна. Всеобщее «Ах!», заполнившее всё пространство сумрачной пещеры, вылетело в отдушину в самой высокой точке купола.

– Чё, обделались?! А малая ваша в ад переехала. Неожиданно, правда? Слышь, и рыжьё* ваше-то того! Тю-тю! – глумливо осклабился Антип, который уже не старался подбирать высокопарных выражений.

    Даже беспомощно зависнув в воздухе над адским жерлом, он не переставал изрыгать гадости. Без всякого намёка на эмоции араб моментально свернул Антипа в точку и выбросил в родную реальность, заодно запечатав ему все входы на Грань. Орешке наказание показалось слишком гуманным, и она рвалась расстрелять гада или сделать что-нибудь покруче. Дива опустилась на колени перед колодцем, словно пытаясь что-то рассмотреть в его непроглядной тьме. И тут Янка увидела взгляд Агра, нет это был взгляд не горгула, а человека, самого лучшего и любимого на свете – Саши. Только глаза его были расширены от ужаса и полны той печали, которая не истончается с годами. Девушка поняла, что он скорбит по маленькой безумной девочке, которой он всегда так много прощал в память о былой их жизни и любви.

    Раздумывать нельзя было больше ни секунды. Янка сосредоточилась на голубом всемогущем камне своего перстня. Она мысленно сжала всё, что видела вокруг, до маленькой точки и поместила в самую мерцающую магией середину волшебного камня. Затем, как учила бабушка, мысленно вернулась в тот момент, в котором желала оказаться. Янка готова была сделать всё что угодно, лишь бы никогда не видеть такой боли и столь безысходной тоски в глазах любимого. 

    И у неё получилась! Открыв глаза, она увидела только самое начало падения Гели в колодец. Все застыли в энергичных позах, словно античные статуи, лишь только Антип, как и прежде, продолжал висеть в воздухе, время заморозилось.

    Надо было поторапливаться, в распоряжении – меньше минуты. Больше ей такой временной трюк навряд ли удастся повторить. Можно ещё спасти Разящее копьё и воткнуть его в монстра. Возможные варианты развития событий проносились в Янкиной голове со скоростью выпущенных из автомата пуль. Нужно было срочно сделать выбор, кого спасать первым: завладеть непобедимым золотым копьём или спасать Гелю. Наконец, словно растеряв все мысли, совершенно на автомате Янка схватила Гельку за ворот платья и едва успела выдернуть девочку на край колодца, как время оттаяло и стало лететь с нарастающей быстротой. Драгоценное магическое копьё снова поглотила вечно голодная адская утроба.

    Янка прижимала к себе всхлипывающую девочку, которая никак не могла унять дрожь. Оголённые тонкие детские руки были сплошь покрыты пупырышками, будто она мёрзнет или продолжает испытывать сильный страх. Янке казалось, что её тепло согреет и успокоит Гелю. Мягкими движениями приглаживая её раскосматившиеся косички, Янка и сама понемногу приходила в себя. Глядя на перепуганного чумазого ребенка, девушка понимала, что от былой их вражды не осталось и следа. Это чудесное знание обволакивало и притупляло боль. На душе у большой и маленькой женщины, как после грозового шторма, устанавливался штиль. Янкина нежная ладонь скользила по волосам девочки, словно светлая лодка по волнам, успокаивая их общее эмоциональное море.

    Антип хлопал белёсыми, как у коровы, ресницами, не понимая, как девчонка сумела спастись, оказавшись вместе с Янкой на краю колодца. Каким образом они обе незаметно глазу смогли переместиться. Недоумевать ему оставалось недолго. Амир, который, конечно, разгадал Янкину хитрость, снова одним махом избавился от колдуна. Потом ещё с минуту старательно шептал запечатывающие заклинания, прикрыв рот ладонями. Затем отряхнул руки, словно от невидимой пыли. Было очевидно, что теперь на ближайшие века дорога в Межмирье Антипу заказана.

    Неожиданно в проёме возникла точёная фигура Мадлен. Она грациозно вошла под пещерные своды и быстро окинула взглядом пространство, словно мысленно реконструируя произошедшие здесь события. По её красивому, но всегда бесстрастному лицу никогда нельзя было распознать настроения. К удивлению присутствующих, она обратилась не к арабу, не к горгулу, не к Янке, а, чуть присев, поманила к себе Гелю. Девочка сорвалась с места и с радостным кличем бросилась в объятия Мадлен: 

– Мама, меня дядька злой пикой в спину колол, а потом в яму выбросил!

    И тут произошло настоящее чудо, всегда хладнокровная и чуть надменная фрау-куратор Высших Светлых Сил вдруг расчувствовалась. Обняв девочку, она начала с жаром целовать, вытирать её слезинки, и сама не сумев сдержать слёз. Неужели у неё есть сердце?! Янка была в шоке. Строгий и неподкупный куратор Мадлен оказалась матерью Гели! Невероятно! Вот это поворот! Значит, если кураторам лет по семьсот-восемьсот, то Геле, может, лишь чуть-чуть поменьше. Хоть Грань и одарила ту вторым детством, но она явно слишком быстро навёрстывает. Надо было сразу сопоставить, ведь за пару месяцев девочка повзрослела на несколько лет! А самое главное, теперь Янке стало понятно, почему Мадлен так недолюбливала её. Фрау явно желала, чтобы на Янкином месте была единственная дочь Геля. Хотела пристроить дочурку в иноборцы. Янка бы встала в пару с Гвоздевым, а Геле достался бы Агранович. И надо отдать должное, у неё почти получилось!

    Но тем временем оживала синяя туша, что освещала своим мерцанием дальний уголок пещеры. Умереть он не мог, но теперь ему предстояло долго зализывать раны. Пользуясь тем, что монстр пока не полностью пришёл в сознание от обездвиживающей искры, а главным образом, от нападения бешенного горгула, Амир поднял чудовище в воздух и плавно переправил раненного к месту прописки – в адское его жилище.

    Амир зажёг в пещере несколько светлячков, так назывались магические источники света – маленькие светящиеся шарики, свободно плавающие в пространстве. В пещере сразу стало намного уютнее. Окинув взглядом потрясённые лица всех трёх Ян, он чуть насмешливо обратился к обессиленному отряду:

– Нет, ну вы что, на самом деле решили, будто мы потеряли Гелю? Да никто бы там её и минуты не стал держать. Местные власти сами бы депортировали, даже канцелярского запроса писать бы не пришлось. Хотя, пожалуй, неплохо бы нашу малютку Гелю туда ненадолго спровадить. На экскурсию. Уверен, ей даже на пользу б пошло! 

    Меж тем Мадлен быстро пришла в себя, порывисто смахнув нежданную слезинку и укоризненно зыркнув на араба, она подошла к краю колодца. Фрау прошептала короткий заклинательный клич, и из чёрного колодезного нутра в её руку, как дрессированное, вертикально вверх выпрыгнуло золотое копьё. Кураторша с копьём, словно с драгоценным посохом, подошла к Янке, та поднялась с земли. Мадлен с достоинством протянула девушке разящее орудие:

– Это твоё. Смотри больше не теряй, – и повернувшись к горгулу, со скрытыми нотками досады произнесла: – об Ангелине можешь больше не беспокоиться. Я забираю дочь в Башню Светлых. Вижу, свободное проживание в Срединных землях на ребёнка слишком дурно влияет.

    Странно было видеть столь рафинированную даму с апломбом, как Мадлен, в роли обеспокоенной мамочки. Нежно поцеловав Гелю в лоб, она сказала, чтобы та ждала её дома, мол, мама скоро освободится. Девочка попросила минутку, чтобы попрощаться с Сашей. Она подошла к горгулу и, обняв, чмокнула в лоб почти так же, как это только что сделала её мать. Только теперь Янка с удивлением открыла для себя, что они невероятно похожи: Геля была просто маленькой копией Мадлен, да и характером, видимо, тоже пошла в неё. Девочка грустно сказала Агру, гладя его маленькой ладошкой по чёрной антрацитовой щеке: 

– Прости за мою любовь, она была безответной, теперь я это понимаю. Всё, что со мной случилось – вполне заслуженно. Прощай, горький Ангел мой…

    Девочка сказала это так по-взрослому, вложив в эти слова столько горечи и боли, что всем присутствующим стало неловко. Дабы поскорее завершить момент чрезмерной откровенности, Мадлен щёлкнула длинными пальцами с безукоризненным маникюром, и девочка растаяла туманным облачком, печально улыбаясь.

 

Иллюстрация Юлии Нифонтовой и Александра Ермоловича

    Янка проговорила про себя несколько раз: «Безответная любовь… безответная… Надо же, ведь и я когда-то думала, что моя любовь к Саше такая же безответная… Горький Ангел мой…» Она чуть не заплакала, вспомнив, как страдала сама, и теперь она всей душой понимала и прочувствовала боль бедной отвергнутой девочки. И как Геля назвала Агра – Ангел мой! Она же всё уже себе придумала, что они предназначены друг для друга: Ангел и Ангелина. А вот нет, жизнь-то совсем всё по-другому расставляет.

    Тут у неё мелькнула совершенно сумасшедшая идея: «А надо бы её с Гвоздевым познакомить! Пусть подрастёт только. Если Игорь своим глазам и самому себе не поверил, то за такой красоткой он точно и на Грань, и на край света побежит!» Девушка вспомнила себя саму совсем недавно, в состоянии острой нехватки любви. «Хроническая недолюбленность и развивающаяся на этой почве катастрофически заниженная самооценка», – как-то поставила ей диагноз Большая Мать, что ещё со школы слыла прирождённым психологом. Ну, может, вот теперь, когда Геля будет с мамой, то получит от неё недостающие внимание и ласку. Хотя, что ж это я? От такой мамаши, как Мадлен, можно лишь надменность получить с лихвой, потому-то Гелька, наверное, даже в детском воплощении такая самостоятельная.

    После этого оба куратора занялись запечатыванием Саркофага, не оставляя бесам и демонам ни малейшего шанса. Они читали заклятия и плавно водили руками по воздуху, который вдруг стал ощутимо пахнуть озоном, как после грозы. Тёмный провал колодца на глазах затягивался серебряными нитями, словно тысячи трудолюбивых пауков ткали свой извечный затейливый узор. Вскоре не осталось не единого, даже микроскопического отверстия.

* Рыжьё (уголовн. жарг.) – золото

 

 

 

 

    Горло колодца плотно затянула непобедимая магическая паутина. Этой сети не страшны были никакие монстры, потому что соткана она была из светящейся облачной нити с самой вершины священной горы Ловар, что утыкалась в первое Лунное небо Райских чертогов. Сверкающая паутинка могла пропустить наверх только души тех, кто искупил свои грехи, или случайно попал не туда, то есть через такой фильтр могли пройти лишь чистые сердцем, все, кроме тех, кому положено находиться в нижних кругах. 

– Приду завтра, после смены, ещё дополнительные сюда ловушки и громкие оповещалки поставлю, а то ишь, повадились. Лезут бабаи из жерла, как к себе домой, – устало пообещал араб.

    Янка поняла, если для неё нынешняя ночь была полна тревог и ужасных потрясений, то для её кураторов это было совершенно обычной рутинной работой. Её мысли нарушила Мадлен:

– Напоминаю, друзья, что нам ещё сегодня необходимо завершить обряд инициации горгула.

– Да-да, надо поторопиться, уладить все формальности, пока ареопаг ещё на месте, – согласился Амир, – а то когда ещё следующего раза дождёмся! Можно несколько земных лет прождать. Тем более, что нашему Агру положены особые полномочия, думаю, сразу Высшую категорию присвоят.

 

Иллюстрация Юлии Нифонтовой и Александра Ермоловича

Горгул резко повернулся к арабу, зашелестев крыльями, его глаза осветила надежда:

– Но как? Я же сбежал с инициации, за мной даже охрана гналась. Три уродины с драконьими ножищами. Еле увернулся от них.

– Но ты же слушал правила, – холодным тоном заметила Мадлен, к которой стала возвращаться былая привычка высокомерного менторства, – это же твоей судьбы, в первую очередь, касается. Надо быть повнимательнее. Хоть иногда. Но уж, так и быть, напомню. Если оба куратора свидетельствуют, что в ночь инициации подопечный сражался с демоном ада и вкусил тёмной крови, то ему присваивается Высшая категория и особые полномочия. Он может селиться где пожелает и передвигаться не только в ночное время, а в любое, какое ему будет угодно.

    Несмотря на небольшой выговор, горгул был безмерно рад слышать эти слова. Чтобы не выдать переполняющих его эмоций, он спрятал лицо в ладони. Если бы Агр не был так чёрен, то его щёки, наверняка, залились бы пунцовой краской, как это случалось раньше. Янке не хотелось снова расставаться с Агром, тем более ему предстояла такая важная и радостная церемония. Она неуверенно спросила у араба:

– А можно и мне с вами?

– И нам! – в голос повторили Янкины воплощения.

 – Нн-ну… вообще-то Зрелищный колизей, конечно не место для светлых девушек, даже если они иноборцы. Но, думаю, вся основная мясорубка там уже завершилась, так что всем места хватит, – милостиво согласился Амир.

    При этом Мадлен, по своему обыкновению, на него укоризненно зыркнула, мол, зачем ты им потакаешь. Вслух же произнесла:

– Считаю, что воплощениям пора вернуться домой, в Дом подсознания. Загостились уже слишком, не так ли?

– Да мы только посмотрим, как нашего Агра награждают, и айда к себе, – простодушно пообещала Орешка.

– Только маленькую Яночку заберём и сразу же по домам, – дополнила Дива.

 

    Они летели в сторону большого скопления сверкающих огней. Издалека колизей был похож на бриллиантовое ожерелье, лежащее на чёрной бархатной ткани. С их приближением становились слышны звуки неутихающих страстей многоголосых трибун. Зрители шумели, тысячи голосов на сотне неизвестных наречий сливались в единый шум, напоминающий океанский прибой.

    Больше всего Янку поразило огромное количество и разнообразие совершенно немыслимых сказочных существ, собравшихся в одном месте. Зрители принадлежали не только к разным мифологиям, на трибунах встречались представители даже выдуманных литературных миров и герои фэнтезийных киносериалов. Но она не в силах уже была чему-либо удивляться. 

    Однако же было довольно забавно видеть рядом фавнов и лепреконов. Или, например, гномы здесь присутствовали совершенно разных видов и размеров. От Толкиеновских полуросликов до совсем крошечных, как в советском мультике про путешествие Нильса с дикими гусями. Такая же ситуация была и с эльфами и феями. Наряду с представителями, что были обычного человеческого роста, а некоторых даже можно было назвать высокими, сновали совсем крошечные крылатые и бескрылые создания, как в сказке про Дюймовочку. Зато безобразных троллей, орков, и каких-то ещё жутких инопланетных страшилищ присутствовало бесконечное множество. Они были так же представлены в разных весовых категориях, но почему-то в основном тяготели к гигантам. 

    Больше всего Янку радовало, что успели они как раз вовремя – к подведению итогов, она ужасно не любила опаздывать. Их усадили на свободную скамеечку на самом верхнем ряду амфитеатра. Все остальные места были заняты ожившими сказочными персонажами, которые свистели, хлопали в ладоши, топали ногами, а некоторые ощутимо воняли зоопарком. У Янки даже в глазах зарябило от пёстрой и горластой публики. Она села между Орешкой и Дивой, взяв их за руки. Всё-таки здорово, что кураторы разрешили им быть здесь вместе.

Агра сразу, ещё на входе, увела куда-то пара очень сердитых гарпий. Сверху в походный бинокль Орешки, который та всегда предусмотрительно таскала с собой, Янка разглядела, что кураторы подошли к ложе двух верховных судей Светлому и Тёмному. Ведущий объявил о начале процедуры свидетельств. По трибунам прошёл ропот: «Что ещё за свидетельства? Откуда? Этого не было в программе!»

    Хорошо, что ведущий комментировал всё происходящее, а то Янка, да и её подруги вряд ли смогли бы разобраться в том, что происходит на арене. Мощный прожектор осветил стол, напоминавший академическую кафедру. Столешница была ровно поделена на чёрную и белую половины, а посередине лежала какая-то круглая металлическая штука. Ведущий разъяснил, что на обозрение зрителей вынесли священную печать. Вокруг зашумели, зашушукались: «Это та самая печать, которая не допускает лжи. Если, касаясь её, что-нибудь соврёшь, то тебя непременно разорвёт на мелкие кусочки и разбросает по Вселенной!» 

    Янка с интересом смотрела на компанию неугомонных гномов, что оккупировали лавку впереди. Они постоянно спорили, выкрикивали, что-то отбирали друг у друга, хохотали и вообще находились в постоянном движении. Их весёлая беззлобная возня почему-то напомнила ей родную студенческую группу. Она даже в шутку стала примерять на них роли своих сокурсников: «Вот этот серьёзный, наверное, Гапон, а этот тощий задира, ну точь-в-точь Цесарский!»

    Амир и фрау Мадлен поочерёдно подходили к кафедре, клали правую руку на священную печать и рассказывали всему театру о том, что их воспитанник горгул Агр в ночь инициации сразился и одержал победу над монстром Ражье Индиго из Срединного Ада. Вкусив тёмной демонической крови, подопечный при процедуре оценки достоин получить Высшую категорию и особые полномочия. Публика шумела, удивлялась, радовалась, завидовала, возмущалась, чрезвычайно бурно выражая эмоции. Из всего начавшегося гвалта Янка всё же выделила, как, злобно шипя и резко каркая, переговариваются на сторожевых вышках между собой обиженные гарпии на каком-то неизвестном древнем языке.

    Все четыре претендента снова были на своих местах – на круглом возвышении посреди поля. Казалось, весь свет мира сосредоточился на этом малом пятачке. Молодых горгулов так осветили мощные магические прожекторы, что те, слепо моргая, не видели ничего вокруг. «С одной стороны, это даже хорошо − не видеть этих беснующихся чудовищ», − подумала Янка.

Агр был выше и старше своих собратьев, что вместе с ним ждали решения высокого ареопага. Совещание затягивалось, видимо, не часто случались здесь такие исключительные происшествия, как побег с инициации с последующим присвоением высшей награды. Процедура раздачи поощрений и присвоения категорий была проста: каждому горгулу на лоб ставилась определённая печать с нумерацией присваиваемой категории.

    Эта печать, как объяснил один рядом сидящий гном, особенная. Она словно нарисована светящейся краской. Несколько дней после обряда она будет видна и может даже некоторое время освещать путь в темноте. Но потом тухнет и на лбу её не будет видно, если горгул не желает всем подряд демонстрировать свою квалификацию. Только после того как печать поставлена, она заменяет существу все документы, что-то типа человеческого паспорта или удостоверения личности. Как опознавательный знак она может считываться любым жителем Межмирья.

    Под громкие аплодисменты и улюлюканье толпы всем троим товарищам Агра ведущий торжества поставил на лоб печать Второй категории, что считалось неплохим стартом для карьеры в горгульей стае. Маленький фосфоресцирующий кружок на чёрных лбах говорил о том, что это взрослые полноценные особи мужского пола, в меру эрудированные, сильные, ловкие и готовы к ратным подвигам. Агр заметил, как горделиво приосанился Бёрд, после того как получил на лоб свою мерцающую отметину.

    Застучали далёкие тамтамы, к Агру подошли оба Верховных судьи. Знак Высшей категории с особыми полномочиями наносился печатью чуть большего диаметра, и светилась она тоже ярче. Светлый судья зачитал свиток с перечислением особых полномочий. Главное, что успел выхватить Агр, это то, что он имеет право селиться где пожелает и передвигаться не только в ночное время, а в любое, какое ему будет угодно... Это была она – сладостная свобода! Душа Агра ликовала: «Ну и пусть что чёрный, ну и пусть что с рогами, я свободен! И Янка рядом! Ну что же ещё нужно для счастья!»

    Свиток с полномочиями вручили Агру на вечное хранение. Печать тоже наносил Судья Светлых. Он старательно, приложив усилия, припечатал чернильно-чёрный лоб Агра, и на нём загорелась яркая зеленовато-жёлтая отметина. Судья Тёмных, худой желчный старикашка с загнутым горбатым носом, с восторгом разглядывал сильные крылья и выпирающие мускулы Агра. Он восхищённо цокал языком, приговаривая: «Эх, це-це, мне бы такого бойца!» Наверное, именно так при покупке таборные цыгане рассматривают доброго коня. Напоследок он решил сказать несколько слов, снизойдя до обращения к горгулу лично:

– Вот видишь, горгул, иногда, чтобы достичь высот, нужно решиться на нечто такое, что не вписывается в утверждённые рамки прогнившей морали. Не было бы твоего побега, и не стал бы ты свободным, не правда ли. Не будем называть это преступлением или дерзостью, а назовём лишь – шаг назад. Ведь иной раз нужно сделать всего один маленький, но необходимый шаг назад. Согласись, ведь ты его уже сделал… этот шаг назад…

Агру были неприятны намёки ехидного судьи. Не оставалось сомнений, что тот ещё, не раз предпримет попытку заполучить его, «такого бойца», для службы на стороне Тёмных сил. Но уж это вряд ли! Теперь он сам себе голова и свободу воли тоже пока никто не отменял!

 

Иллюстрация Юлии Нифонтовой и Александра Ермоловича

 

 

    Свет померк. Но потом изображение стало проявляться, медленно выплывая из туманной пелены. Однако громкий хлопок, больше похожий на выстрел стартового пистолета, сначала оглушил, а потом прокатился волной. Можно было бы сказать, что прокатился волной по телу, но Геша теперь очень сомневался, а есть ли оно у него вообще в настоящий момент – это самое тело. Он замер и некоторое время лежал неподвижно или даже, скорее, парил. Первое, что пришло к нему в мысли, это вопросы: «Где он? Что с ним случилось, а главное, кто же он теперь?»

Геша не знал, сколько он провисел в воздухе, который почему-то вдруг стал плотным и смрадным. Может, он проспал сутки, а может, только час. Но в его сне, как в кадрах старой чёрно-белой киноленты, пронеслась вся его жизнь. Попадались, однако, и эпизоды, заснятые режиссёром-затейником и на цветную плёнку. В ярких сочных цветах было представлено ему его счастливое детство. Беленький домик в цветущих яблонях. Голубые мамины глаза улыбаются и светятся, как лепестки незабудок на солнце. Она, совсем ещё молодая, встречает его из школы, а он бежит обрадовать её пятёркой и попадает в ласковые объятья. Геша увидел все свои хорошие и плохие поступки, которые совершал в жизни. Он испытал не только мучительный стыд за свои прегрешения, но и остро прочувствовал, словно пропустив сквозь себя всю ту боль, которую причинил другим людям.

    Словно вышел в мир после долгой-долгой болезни и теперь обновился он сам, и мир вокруг тоже стал другим, новым и неизведанным, как в раннем детстве. Блаженное опустошение и небывалая лёгкость, которую он никогда доселе не испытывал ни при жизни, ни в посмертных своих мытарствах. Наверное, такую же тихую радость освобождения от бремени чувствует роженица после появления ребёнка на свет. «Вот поэтому женщины-то и мудрее нас, дураков! – улыбнулся своим мыслям Геша. – Душ условно с мылом и щёткой мама отчистила, так же, как она, бывало, отстирывала самотканые половички-кружки, связанные из разноцветных остатков ткани. Я новый, я чистый, как белый лист… я готов…»

    Он разглядел внизу, где-то далеко под ним у подножья горы отдельные изуродованные куски своей серой полупрозрачной плоти. Вот оно, оказывается, где тело-то осталось. Рядом были разбросаны мятые лоскуты его тёмного плаща. В жерле потухшего вулкана зияла чёрная дыра, что клубилась теперь прорвавшимся в неё злом. Массивная крышка, побеждённая монстром, была откинута прочь и лежала рядом, словно маленькая круглая танцплощадка. Гешу переполняли безудержная радость и кураж, и если бы у него осталось тело, он бы с удовольствием станцевал бы чечётку, выбивая ритм на этом гладком отполированном каменном танцполе. Он ощутил, что его помимо воли неотвратимо несёт куда-то. Чёрная раззявленная пасть засасывала то лёгкое облачко, которым ощущал себя сейчас Геша.

    Неприятный зудящий звон в ушах (или, если уши отсутствовали, то где-то внутри) мучил его и не давал сосредоточиться. Геша почувствовал, будто оказался в потоке ветра, который летел прямиком в жерло потухшего вулкана, а он был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Там,в самой сердцевине того, чем был сейчас Геша, что-то остро ёкнуло и замерло в ожидании надвигающихся перемен.

    Его сущность вместе с невидимым потоком погнало по длинной чёрной трубе, словно на аттракционе аквапарка, куда при жизни в редкие трезвые дни он ходил вместе с детьми. Вдалеке показался маленький просвет, который неумолимо надвигался на него и рос. На огромной скорости влетев в жаркую вспышку, он на миг ослеп. Зависнув в приятно прохладном пространстве, Геша не сразу решился открыть глаза. Оказавшись выброшенным в странную пещеру, разделённую на множество комнаток, он с удивлением отметил, что потолок пещеры куполообразный с отверстием вверху. Сквозь дыру в куполе виднелось розово-персиковое небо.

    В пещере он задержался на несколько секунд, словно прыгая на воздушной подушке. Но сию минуту тот же сильный ураганный поток вытолкнул его в отверстие в куполе. Он влетел в небесную благодать, наполненную мягким рассеянным светом. Только теперь, в ласковых золотистых лучах он увидел, что у него снова есть руки, ноги и его прежнее тело. Он словно источал сияние, вновь став молодым и сильным. Геша оказался одет в простую фланелевую пижаму светло-бежевого цвета, очень знакомую, наверное, почти такая же была у него когда-то в далёком детсадовском детстве.

    Самое удивительное и радостное–что теперь он мог управлять своим полётом. Это было чудесно и весело. Геша забавлялся тем, что, ускоряясь, врезался головой в скопление кучевых облаков. Так он продырявил и разогнал несколько прохладных облачных гор. Как мальчишка, вдоволь нарезвившись, он решил отдохнуть на огромном белоснежном облаке, похожем на корабль. Но тут заметил: его небесное судно несёт прямиком к волшебному летающему острову с единственным беленьким домиком, что был совсем как тот, в котором он родился и вырос. На заборе сидела, нежась на солнышке, их сибирская кошка Мома (ну, или очень похожая на неё кошка). Вдруг ворота отворились, показалась знакомая фигура.

    Нет, не может быть! К нему вышла мама, живая и здоровая, в своём любимом голубом халате и белом фартуке. Мама махала ему приветливо и призывно, словно давно поджидая, а он застыл от удивления и не мог поверить глазам. Геша мягко приземлился на островок, и они долго стояли обнявшись. Мама плакала и вытирала слёзы маленьким носовым платком с голубыми цветочками. Всем ликующим сердцем Геша понял, как сильно он скучал по матери и даже по этому знакомому платочку, воротам, голубым ставням с белыми ромбиками, тосковал по своему простому, небогатому, но доброму и счастливому детству.

    Прежде чем повести сына в дом, мать показала ему на два густых куста сирени усеянных душистыми цветами-звёздочками:

– Сынок, посмотри, как нынче дружно твоя сирень цветёт. Помнишь, как садил её?

– Конечно, помню, мам, – лицо его просветлело, а озарённые глубокой тайной глаза повлажнели.

 

    В замке теперь было тепло и уютно. Вечерами Янка и Агр любили сидеть у камина и смотреть на огонь. Сухо потрескивали поленья. Голодные языки огня жадно лизали чернеющие древесные тела. Из пламени то и дело вылетали искорки, то всего несколько, а иной раз и целая компания. Крошечные светящиеся точки хаотично стремились вверх, но быстро гасли, словно чьи-то неизвестные жизни обрывались на самом взлёте. Но, как известно, смотреть на огонь можно бесконечно, как на любую жизнь. Ведь огонь сам живой и собирает вокруг себя живых, таких же беспокойных и горящих, одаривая их теплом, душевным покоем и надеждой.

    Чаще всего, они сидели перед камином на мохнатой медвежьей шкуре. Агр наигрывал на флейте очень древние индейские мелодии, а Янка бесконечно рисовала его портреты: в профиль, анфас, три четверти. Иногда она рассказывала ему новости из их общей в прошлом реальности. Было интересно наблюдать, как «сводки из-за периметра» удивляют или даже пугают такого огромного, грозного на вид горгула. После Янкиных историй о неузнаваемо изменившейся стране, о непреодолимой пропасти и непонимании между людьми Агр любил повторять, блаженно улыбаясь, как всё-таки здорово, что они обрели здесь свой уголок покоя и могут спрятаться от нескончаемой суеты и унижений враждебной реальности.

    Новости обыденной земной жизни их забытого Богом городка не переставали удивлять. Сегодня Янка явно принесла какую-то свежую сенсацию. Глаза её горели, от нетерпения она долго не могла начать излагать суть. Честно говоря, Агр уже стал немного побаиваться её сообщений и не знал, чего ещё можно ожидать от обезумевшего мира. Вероломного нападения инопланетян на художественное училище? Ну, что можно ещё выдумать абсурднее? Чаще всего, реалии, описанные возлюбленной, соперничали с самыми смелыми фантастическими антиутопиями, которые он читал когда-то в подростковом возрасте, ужасаясь и утверждая: «Ну нет, вот у нас такого точно никогда не может случиться!»

    Раньше, буквально ещё год назад, он испытывал острую тоску по отчему дому, по исхоженным улочкам, по воздуху, которым дышало его отрочество. Однако чем больше проходило времени его бытности на Грани, тем страшнее и абсурднее казался оставленный им мир. Агр недоумевал, как можно намеренно уничтожать продукты, пока рядом голодают старики и дети. На что обрекает себя человечество, бездумно загрязняя и уничтожая дом, в котором живёт? Даже у злобных гарпий и вероломных троллей есть логика. А тут? Странно, как могут приниматься законы, которые делают бедных ещё беднее, или как можно не наказывать, а награждать за воровство? Он отказывался принимать явь, ставшую для него средоточием абсурда.

    Помнится, однажды Янка поведала о том, что власти могли запросто наказать любого человека, который рискнёт просто выйти на улицу без специального на то разрешения. Несчастных гуляк отлавливали, загоняя, как чумных собак. После этого можно больше уже не ждать ничего хорошего. Агр приходил к печальному выводу, что здравомыслие покинуло родные пенаты, знакомый с рождения мир ощетинился и рычал на своих.

Агр решил навсегда оставить даже мысль о возвращении на ту сторону, потому как это был уже совсем другой, чужой и беспощадный мир. Он посмотрел на возлюбленную, и ему стало страшно за неё: «Как она во всём этом барахтается? Что ожидает её там?..» Янка, наконец, отдышалась и эмоционально жестикулируя начала:

– Представляешь, вчера по телевизору рекламу стали гнать. Мне Большая Мать звонит, говорит, телек включи! А там – магистр Высшей магии Уграэль. Магическая помощь – работаю в области практической магии. Провожу сильные обряды со стопроцентной гарантией. Диагностика и лечение по фотографии. Приворот-отворот…

– Угу, от ворот – поворот!

– Да ты слушай! И во весь экран рожа нашего Антипа! Мерзотная такая! И на фоне звёздного неба. Сам – весь в образе! Как будто только что спас Вселенную. В чёрном капюшоне, а на лбу – висюлька дурацкая из галантерейного киоска. Я аж чуть не рухнула. Полезла в Интернет, а та-ам: вся сеть забита его рекламой. Развернулся наш таксист! Второй день от смеха разрывает.

– Но тут плакать впору. Представь, сколько он гадости людям наделает, а ещё и обдерёт, по миру пустит, мда-а… Слушай, а, может, ну его. Пошло оно всё! Оставайся со мной здесь навсегда, а? Как думаешь?

    Но Янка не хотела даже слышать об этом, она не могла себе представить, как можно взять и бросить друзей, учёбу, любимое училище. Все предложения возлюбленного остаться в Межмирье она пропускала мимо ушей или категорически отвергала, нервно вспыхивая.

– Да что ты! Выброси из головы эти глупости. Ты понимаешь, о чём я тебе говорю? Антип объявил себя колдуном. Думаешь, он оставил мысли о вторжении на Грань? С его-то апломбом и мстительностью! Мне кажется, он никогда не успокоится. Как вспомню, что когда-то могла общаться с ним, аж с души воротит.

 – Кстати, а не пора ли тебе на Светлова пятьдесят один «А» переехать? Давно уже нужно было это сделать. Может, хоть немножко тогда полегче будет. Портал под боком – удобно, и от мамы Иры подальше. Снова станешь идеальной дочерью. Держи ключики! Живи, квартира теперь – твоя.

– Давай лучше наша? 

– Ну, хорошо, пусть так.

    Янка взяла ключи и зажала в кулаке крепко-крепко. Она вспомнила, как ещё совсем недавно стояла под Сашиными окнами, мечтая оказаться в его комнате. Тогда она была самой несчастной и одинокой на свете. Приходила вечерами к его дому, чтобы увидеть волшебное прямоугольное светило его окна. В своих мечтах Янка часто под покровом невидимости пробиралась туда: влетая с порывом ветра в открытую форточку, проходя сквозь стену, заползая крошечным насекомым в загадочные чертоги квартиры номер семь. Но никак не могла представить себе обстановку, он – её загадочный возлюбленный − просто не мог существовать ни в одном современном интерьере. Поэтому ей виделся то заваленный древними манускриптами готический кабинет Фауста, то причудливое пространство инопланетной летающей тарелки, заполненное сияющим туманом. А теперь это была их общая квартира! Конечно, в таком виде, с крыльями и рогами, Агранович вряд ли согласится навестить свой оставленный мир, но ведь здесь, на Грани, возможны любые чудеса. Она уже не раз в этом убеждалась.

    Деревянная флейта пимак выводила протяжные задумчивые мелодии. Было удивительно, что этот незамысловатый на вид инструмент, напоминающий грубовато обработанную ветку дерева, обладает столь дивным потусторонним голосом, словно берёт звуки из глубинных вселенских тайн. Горгул любил флейту, иногда он просто держал её в руках, задумчиво поглаживая, словно та была живым существом.

– Не зря пимак называют флейтой любви, ведь все её мелодии только о светлой нежности и преданности. Как-то само собой так получается.

– Слишком грустная мелодия для счастливой любви. Мне скорее видится, что эта мелодия про то, как в тёмную непроглядную ночь влюблённые тоскуют в разлуке, вспоминая друг друга, а ещё о том, как хрупка жизнь.

– Да, но даже в самой тёмной ночи притаился свет, ведь только он побеждает тьму без остатка.

– Ты знаешь, я иногда чувствую себя такой счастливой, что даже страшно.

– Почему?

– Очень страшно это потерять…

 

Иллюстрация Юлии Нифонтовой и Александра Ермоловича

 

 

Бесконечное серое небо жадно высасывало с улиц краски. Все радостные сочные цвета, что совсем недавно украшали дома и деревья, исчезали внутри ненасытной утробы изголодавшегося великого Нечто. Это злое и неодолимое Оно хозяйничало повсюду. Срывало с деревьев листву, травило и ломало цветы, торопливо пожирая всё живое. Пронизывающий ветер бросал в лица холодные дождевые брызги и бесцеремонно задирал подолы плащей, мол, погодите, это только начало, то ли ещё будет!

    Мама Ира спешила на свидание, а трамвай, как назло, двигался очень медленно и подолгу стоял на каждой остановке. В салоне было холодно, и женщину слегка знобило. Кроме неё и кондукторши, пожилой ярко накрашенной толстухи, в вагоне никого не было. Да и кто по своей воле высунется на улицу в такую неприветливую погоду. Только середина октября, а на улице холодный мелкий дождь с ветром, как будто тепла и солнца никогда не было и уже больше никогда не предвидится. Голые мокрые деревья царапали чёрными ветвями окна трамвая, словно одичалые от голода узники, прося хоть кусочек хлеба. Мама Ира крепче прижала к себе пакет с передачкой: печенье, вафли, яблоки. Ещё среди гостинцев имелось два вида конфет: те, что попроще – для дочери, а в большой яркой коробке – врачу.

    Трамвай сбежал от деревьев-попрошаек, выехав на открытый всем ветрам перекрёсток. Дождь припустил с новой силой, по окнам побежали косые струйки. Будущее было неясно и призрачно, как эти не прорисованные силуэты серых пятиэтажек за туманным стеклом. Единственное, что можно было сказать совершенно определённо, так это то, что впереди ждёт бесконечная сибирская зима с трескучими морозами, метровыми сугробами и острым нежеланием жить.

    Женщина поёжилась от неприятных мыслей и достала из сумочки старую записную книжку с дочкиными стихами, которую всегда носила с собой. Обложка книжицы, словно была изготовлена из шкуры какой-то крупной рептилии, коричневая с зелёным отливом. Страницы внутри пожелтели от времени. Неровные, кое-где размытые, строки дружно взлетали к верхнему правому краю и, были написаны почему-то химическим карандашом. И где она только его отыскала?

 

    В светлую комнату зашла целая толпа студентов в белых халатах. Седой профессор подошёл к единственной в палате пациентке – на кровати сидела девушка, сгорбившаяся, как старушка. Она то закрывала лицо руками, словно боялась дневного света, то интенсивно тёрла глаза, будто они сильно чесались. Профессор открыл папку и стал зачитывать:  

– Больная Яна Геннадьевна Стрельцова, девятнадцати лет. Студентка художественного училища, живописно-педагогического отделения. Наблюдается у психиатра более двух лет, обострения происходят ежегодно. Несмотря на постоянное лечение, больная демонстрирует широкий спектр психических расстройств, характерно неуклонно нарастающее заболевание.

     У больной просматриваются практически все виды психических автоматизмов, слуховые и визуальные галлюцинации, феномены чтения мыслей. Больная убеждена, что может по своей воле переходить в некий невидимый фантастический мир и общаться там с умершими родственниками и сказочными существами.

     Первый приступ произошёл в конце апреля два года назад. Проводилось стационарное лечение. Приступ был купирован, и больная вернулась к учёбе. По её словам, она начала сочинять стихи, однако их никто никогда не слышал и рукописи тоже не обнаружены.

     Сейчас состояние больной можно обозначить как острый синдром психических автоматизмов Кандинского-Клерамбо. Этот синдром относится к расстройствам первого ранга при диагностике шизофрении. Острый характер симптоматики бредовых идей фантастического содержания, с элементами величия и воздействия, яркая эмоциональность указывают на приступообразный характер течения заболевания, склонность к ремиссии, что подтверждается анамнестическими сведениями. Больной назначена инсулинокоматозная терапия.

     Девушка вдруг оторвала ладони от лица. Блаженно улыбаясь, словно увидев что-то необыкновенно прекрасное, она с восторгом разглядывала плохо побеленный потолок одиночной палаты. Профессор прервал извечную медицинскую тарабарщину, жадно, с нескрываемым профессиональным интересом наблюдая за метаморфозами в состоянии больной. Погрозив пространству поднятым вверх пальцем, профессор жестом призвал всех замолчать и последовать его примеру. Студенты разом замерли и прислушались. В установившейся тишине стало слышно, как девушка негромко выводит красивую печальную мелодию, словно подпевая невидимой флейте…

 

Поскорей бы ноябрь, поскорей бы застыла земля,

и спасительный снег разрешил бы усталое бремя.

У причала во льдах затонула мечта корабля,

жизнь моя переходит на самое зимнее время…

 

© Нифонтова Ю.А. Все права защищены.

 

Иллюстрация Александра Ермоловича