ВСТРЕЧА С ЕВТУШЕНКО ИЛИ БАЛЬЗАМ ДЛЯ ДУШИ
Ажиотаж, по поводу приезда в город Мирный, знаменитого поэта, начался недели за три до его приезда. Все были восхищены мужеством Евгения Александровича, в таком преклонном возрасте, после сложной операции, решиться отправиться в столь далекое путешествие. Почти на край земли. Якутия, конечно не Камчатка, но тоже – не ближний свет. Поколение шестидесятников, напомнили молодому поколению, что Евтушенко приедет в город уже в третий раз. Ранее он был в славной столице алмазного края в 1966 и в 1973 годах. Есть целый цикл его стихотворений, посвященных тем событиям.
Накануне православной Троицы, в сопровождение супруги Марии Владимировны и директора благотворительного фонда «Детям – достойное будущее» Степана Колмакова, «последний шестидесятник» ступил на гостеприимную мирнинскую землю. Как и положено, при встречах такого уровня, дорогого гостя первыми приветствовали представители администрации района.
Мерзопакостная погода, холодом и дождем, изводившая горожан две недели до этого события, сменила гнев на милость. На голубом небе хоть и бродили барашками кучерявые облачка, солнце тепла не жалело. Этому обстоятельству радовались все, так как ходить в куртках и сапогах, надоело до чертиков. Многие шутили, говоря, что солнечный поэт привез в город хорошую погоду. Почитатели таланта Евтушенко готовились к творческому вечеру проходящего под девизом «Поэт в России – больше, чем поэт». Свободных билетов в продаже не было. Любители поэзии в холле театрально-концертного центра «Якутск», с удовольствием декламировали произведения Евгения Александровича, а молодежь с удивлением узнавала, что застольные любимые песни их родителей, тоже творения Евтушенко! Меня до сих пор, до мурашек на коже, потрясает песня «Хотят ли русские войны». Мой отец, фронтовик, в общем – то не сентиментальный человек, всегда ронял скупую мужскую слезу, слыша эту песню. А мама мечтательно улыбалась, лишь заслышав строчки «А снег идет…» в исполнении непревзойденной трепетной Майи Кристалинской. Брат, после первого же показа «Иронии судьбы или с легким паром», до сих пор, находясь в грустях, напевает «Со мною вот, что происходит»…
Получалось, что творчество Пушкина, который наше все, знают и цитируют не многие, а строчки из стихотворений Евтушенко, раздерганные на любимые цитаты, применяют в жизни люди разных поколений! Вот уж, правда, Евтушенко – народный поэт!
«Не надо гасить свет, я люблю видеть лица сидящих в зале людей» – так начал свое выступление знаменитый поэт. Он читал стихи, рассказал удивительные факты из своей биографии, увлекательно говорил о своих встречах с писателями, поведал о забавных случаях из своей жизни. Двухчасовой концерт пролетел как минутка. По завершению, в фойе начали продавать книги и диски с песнями на стихи Евгения Александровича, которые были мгновенно раскуплены, как горячие пирожки в базарный день.
На следующий день, в городской библиотеке, произошла вторая, не менее значительная встреча. Евгений Александрович пожелал встретиться с литераторами Мирного. Мое присутствие было обязательным. И не только потому, что я – руководитель литературного объединения. Дело в том, что высокое начальство с прохладцей относилось к моему творчеству. Критиковали мощно, с таким прессингом, говоря о том, что я пишу не рассказы, а голые схемы. Что не вытягиваю первые лица своих литературных героев, что написанное мной, подходит только для чтения бабулькам на скамейке, которым нечего делать. Что рассказы не заслуживают признания. Я спокойно воспринимаю конструктивную критику, но когда она похожа на предвзятость, тут уж, извините, становится больно и обидно. Хорошо хоть, что со стороны простых читателей моего творчества, были абсолютно противоположные отзывы. Люди приходили домой, звонили по телефону, с единственной целью – поблагодарить. Кому-то мой рассказ помог примириться с родными, кому-то понять себя, кому-то пережить личную трагедию. Вот от такой раздвоенности крыша у меня ехала, как салазки по скользкой горке. И я решила пусть последнюю точку в этом затяжном споре поставит признанный поэт.
Близкий контакт с таким мэтром, как Евгений Александрович, поразил меня при первых же минутах встречи. Простота в общении, никакой «звездности», высокомерия! Я была шокирована работой мысли поэта, как удивительно цепко, на лету, Евтушенко схватывал услышанное от авторов, что читали ему свои стихи. Он мгновенно подмечал все ошибки и неточности, нюансы и шероховатости, цитируя строчки только что! услышанных произведений, демонстрируя великолепную память в свои 84 года! Комментировал даже слабые произведения очень корректно, деликатно, но конструктивно! И я решилась! На ватных ногах вышла к столу, за которым сидели Евтушенко и Колмаков. Открыла книгу…Голос дрожал, в голове была космическая пустота, строчки перед глазами прыгали… Но! Дочитала миниатюру «Поминки» до конца! Соблюдая паузы, с интонацией в нужных местах…поблагодарила за внимание. Вернулась на свое место. Сердечко билось где-то в области пяток. Евгений Александрович после секундного размышления сказал:
– Очень хорошее произведение. Ни одного лишнего слова. Хрестоматийное. Достойно печататься в школьных учебниках. Спасибо.
Такого подарка от судьбы я не ожидала! Минут десять после этого бальзама на мою израненную душу, сидела и улыбалась, не в силах унять радость… Все! Теперь я в себя верю! Спасибо вам, Евгений Александрович!
На следующее утро пошел дождь. Якутия плакала, понимая, что это последнее свидание с поэтом. Но нам всем верилось, что положительные эмоции, полученные Евгением Александровичем в этом путешествии, добавят ему жизненной энергии, бодрости, новых впечатлений. И конечно, творческого вдохновения!
ГУЛЬКИ
С соседями по лестничной площадке я дружу давно. Как только заехала в квартиру, так сразу завела знакомство и ни разу об этом не пожалела. Есть у кого горбушкой хлебушка одолжиться поздним вечером, когда очень не хочется тащиться в магазин ради одной буханки хлеба. Есть возможность перехватить пару сотен до получки, и самое главное – есть с кем пообщаться. Просто посидеть в выходной день, поделиться новостями, погрустить или повеселиться, в зависимости от заданной темы встречи. А то и тяпнуть пару рюмашек для поднятия жизненного тонуса.
Соседи мои – личности колоритные. Справа живёт дед Павел. Мы с ним только здороваемся. Одинокий вдовец. Дедуля крест на личной жизни не поставил и, отгрустив положенный год траура, находится сейчас в активном поиске будущей супруги. Так что череда бабулек пенсионного возраста всех мастей регулярно стучится в двери деда Павла. Порой эти встречи заканчиваются гневными воплями разочарованной бабули, потому что дед ещё полон здоровья и шибко активен в сексуальном плане. Мечтает очередная посетительница о тихих вечерах с вязаньем и разговорами за жизнь и здоровье, а в реалии подвергается сексуальному насилию, завуалированному признаниями в симпатии, тортиком и хилыми цветочками.
Слева живёт молодая семья: муж с женой под бдительным надзором тёщи Зои Васильевны. Васильевна, дама с формами борца сумо, прочно застряла мозгами в «совковом» прошлом. Нынешний быт и порядки ей жутко не нравятся, оттого критикует она всё подряд. В первую очередь – собственного зятя. Сергей, высокий шатен с щегольскими усиками и выпяченным вперёд подбородком, работающий дальнобойщиком, по мнению Зои Васильевны, не лучшая пара для единственной дочери Наташеньки. Поэтому сразу же после свадьбы и все последующие пять лет стремится Васильевна молодых разлучить. Аргументов у тёщи – вагон и маленькая тележка. Серёга – не ангел с белыми крылышками, есть у него грешки, но Наташку свою любит, бросать не собирается и держит оборону от тёщи не хуже стального сейфа с кодовым замком.
Как-то рано утром понесла я мусор выбрасывать (есть у меня такой бзик – по утрам мусорное ведро выносить) и узрела на лестничной площадке Серёгу. Он сидел на корточках возле двери родного дома и нервно курил. Видок у него, скажем, был не очень: фингал под глазом, на лбу ссадина, на шее – след от страстного поцелуя. Пиджак был порван по шву на левом рукаве; белая в тёмную полосочку рубаха на груди испачкана губной помадой и тушью. Брюки от щиколоток и до колен были покрыты тонким слоем бурой грязи. Создавалось впечатление, что Сергея взяли за уши и макнули по коленочки в какой-то строительный раствор. Фирменные туфли, которые Серёга привез из очередной поездки и очень ими гордился, вообще отсутствовали, и, соответственно, сидел страдалец на кафельном полу в одних носках, также покрытыми кусками грязи.
Я притормозилась возле соседа. Любопытство – гадская штука, но интересная! Много чего нового узнать можно. Поэтому, когда Серёжка в очередной раз сделал затяжку и выдохнул, решилась спросить:
– Ба! Чего случилось-то?
На что Сергей ещё раз горестно вздохнул, оглянулся на дверь родной квартиры и тихо попросил:
– Юлька! Приюти до вечера! Тёща в таком виде увидит – с г…м съест!
Я человек добрый, да и очень хотелось узнать Серёгины приключения, поэтому быстро открыла свою дверь и широким жестом пригласила горемыку к себе. В квартире, в первую очередь, я Серёгу раздела, отправив его в ванную, дав ему старый халат в горошек и банное полотенце. Пока сосед приводил себя в божеский вид, загрузила в стиральную машинку его вещи, сделала бутерброды с колбасой и подогрела чай.
Через полчаса Сергей, намытый до скрипа, сидел в уголке моей тесной кухонки, попивал чаёк и каялся:
– Юль, ты это… Понимаешь, я Наташку очень люблю, но когда вижу деваху грудастую да ногастую, с катушек слетаю. Зуд у меня начинается: пока девку не завалю, ни о чём думать не могу. Мы в первый год из-за этого сильно с Натахой лаялись. В её представлении это измена, предательство вроде. А для меня – вовсе нет. Я ж мужик! Если я с какой пару часиков на постельке покувыркаюсь, да и тут же забуду про неё, какая ж это измена? Так, игрушки! В остальном я примерный муж: не алкаш, зарплату не ныкаю, подарками не обделяю… В общем, поняла Наташка мою натуру, договорились мы. Я втихушечку, если заприспичит, налево сбегаю – и молчок. Ну, понятное дело, потом откупаюсь. И скандалы прошли. Я ж, как виноватый, все капризы Наташкины выполняю, все прихоти, да и секс у нас после моих гулек отпадный получается!
Вот позавчера Натаха в командировку уехала, я денёк дома посидел, кучу дел переделал, что Наташка попросила. И дальше бы сидел, если бы не тёща. Достала, блин! То не так, это не эдак! Не так сидишь, не так свистишь… Зудела-зудела, пилила-пилила… Не выдержал я. Оделся и к другу рванул.
А друган мой, Петька, парень холостой, в кабак намылился. Я, естессно, с ним. Пришли. Графинчик водочки заказали, закусь мировую, сидим базарим про жизнь. Вдруг вижу, за соседний столик деваха садится. Ну Саманта Фокс, в натуре! Грудь такая, что я как эти аппетитные кругляши увидел, у меня враз башню снесло! Я, конечно, Петьке: извини, друг, припёрло! Он с понятием, не в обиде. А я шампусик взял – и к девахе. Познакомились. Потанцевали, поприжимал я её во время танцулек. Гляжу, и она мне глазки строит. Ну грех отказываться, раз сама не против!
Вышли на улицу, поцеловались страстно, обратно вернулись, типа, ещё немного посидеть. А у меня внутри как вулкан – того и гляди через уши польётся. Всё, ей намекаю, пошли, чего зря время терять! Только мы к выходу, к ней бугай какой-то прицепился. Я в защиту. Короче, он мне пару раз навалял, я – ему. Он мне фингал под глаз и пиджачок попортил с рубахой. Я ему так же. Пока мы тёрки тёрли, Петька нарисовался. Короче, это его знакомец оказался. Посидели ещё, мировую выпили. Смотрю, время второй час ночи. Сваливать пора. Деваху спрашиваю: где, мол, живёшь? Она как сказанула, я в осадок выпал – в Загорье, в пятом микрорайоне! Туда таксисты ехать отказываются, дороги все МАЗами перепаханы, трамвай только до середины пути довезёт. Но делать нечего, охота мне с ней… Ну, понимаешь, да? Да ещё и за одёжку хотел компенсацию получить. Зря я, что ли, бился?
Ну, вызвал такси, довёз нас мужик до объездной дороги, вышли мы – и пешочком. Идём, луна светит, кошки мявкают, собаки лают… А что ты хохочешь? Окраина города почти. Ну вот, идём, тискаемся. Я так распалился, что… Ладно, Юлька, не ржи! Короче, довожу её до дома. Двухэтажная деревяшка. В подъезд зашли, она к квартире подошла и просит меня: «Подожди, милый, я приберусь чуток, тебе через минутку дверь открою!» Ключом дверь открыла и нырк туда. Я стою, жду. Пять минут, десять. Тишина. Я ещё пару минут подождал и стучу. Деликатно так. А потом…
Тут Серёга делает круглые глаза и выдаёт фразу, после которой я сползаю под стол от дикого хохота:
– Голос мужской басом: «Кто там? Не стучи, падла, а то милицию вызову!»
Сквозь хохот, вытирая слёзы на глазах, жду завершения истории. Серёга, горько вздохнув, завершает повествование:
– Вот такая любовь-морковь, короче! Понял я, что развела меня деваха. Одной, видать, страшно в такую даль идти, вот она и подсуетилась. Пошёл я домой. Пока к объездной дороге выходил, в яму свалился, чуть не застрял там. Еле выбрался. Туфли там утопил… Шарился – не достал. Таксисты меня такого везти отказались, три машины вызывал – и всё впустую! Пришлось пешком чапать. Вот под утро только и дошёл…
Серёга посмотрел на меня своими серыми, чуть прищуренными глазками и констатировал:
– Всё, Юлька! Баста! Не хочу больше! Ещё пара таких гулек – и не то что без штанов останусь, ещё и по морде ни за что отхвачу… И, заметь, без компенсации! Ну их в баню, гульки эти! С Наташкой лучше…
Больше, как говорил Ефим Копелян в бессмертном киношедевре «Семнадцать мгновений весны», наш Серёга «ни в каких порочащих его связях замечен не был».
ДУРЬ
Стёпка Верховцев шёл по жизни легко, играючи. Натурой обладал широкой. Попроси – последнюю рубаху отдаст. Баламутный, с проказинкой, но без злобы. Беззаботный, не обременяющий себя обязательствами. Но при этом добрый был и весёлый. Несмотря на свою сиротскую долю.
Родители Стёпки погибли, когда ему ещё и двух лет не исполнилось. Приехали из города в родную деревню расслабиться на природе. Сына бабушке оставили, отцовой матери, а сами пошли по грибы и не вернулись. Искали их всем миром, через неделю нашли. После похорон охотник-промысловик Пахомыч объяснил всё Стёпкиной бабке Пелагее. По полочкам разложил, втыкая через слово матерные выражения от бессильной злобы:
– Ты, Паша, не плачь, чего теперь… Надо теперь о мальце подумать… Ты не вздумай его в детдом отдать. Сама не старая ещё, потянешь. Только оформи всё, как надо, а мы поможем. На меня положиться можешь. Ты меня с молодости знаешь. И твой Колька – крестник мне, царствие ему небесное! Помогу мальца поднять!..
Пелагея, одетая в траур невысокая, сухощавая женщина, коей на Троицу стукнуло пятьдесят три, сидела возле открытого окна и плакала-выла, не переставая, причитая скороговоркой:
– Да как же так, Господи? Как же допустил такое? Коля, сыночек, родной, единственный… Да как же случилось такое? Стёпушка, сиротинка моя горькая! Да за что же, Господи!!!
– Как, как! – взорвался Пахомыч. – Под рысь попали! Юлька-то, баба городская, земля ей пухом! Впритык к логову подошла! А по следу видно было, что там, под корягой, котята играли, она, видать, к ним подалась, дурища! Ей бы, как котят увидала, потихоньку отойти! Она ж, наоборот, к ним прямой наводкой! Наслушалась сказочек, что рысь человека не трогает! Тут у гнезда её матка-то и накрыла! Враз башку свернула! А упреждали сколько! Что в наших лесах зверь непуганый, человека не боится. А уж Кольку-то кошка потом задавила, следом, когда он к Юльке подошёл! Не плачь, Паша, выдюжим…
Оформила опекунство над внуком Пелагея Григорьевна по всем правилам да стала мальчонку воспитывать по-крестьянски. Где кнутом, где пряником. Озорным Стёпка рос, проказливым, хоть и наградил его Боженька щедро талантами, видно, рассчитывая уберечь сиротку от горькой участи. В пять лет Степка, обладая абсолютным музыкальным слухом, с подачи Пахомыча научился играть на трёхрядке, потом баян освоил, в тринадцать лет взял гитару и до самого отъезда в армию изводил родную бабку пением блатных песен с хриплым подвывом. В школе на уроках рисования проявился другой талант – художественный. Парнишка простым карандашом рисовал такие портреты, что люди глазам своим не верили, подходили, щупали: неужто не фотоснимок?
А когда Стёпка влюбился в первый раз, прилетел к нему крылатый Пегас с музой на спине, и стал парень стихи сочинять да не абы какие! Знающие люди пророчили Степану большое будущее, но парень славы не хотел. Кропал свои строчки звёздными ночами и читал их наутро бабке под громыхание кастрюль и горшков. Пелагея одобрительно кивала головой: «Славно, сынок, сложил». И шла по своим делам. А Стёпка заветную тетрадку прятал да в школу бежал.
Пока Стёпка мальчонкой был, Пелагея от его проказ покоя не знала. Разбитым окнам да дракам она и счёт потеряла. За обнос чужих огородов лупила ремнём нещадно, за неважную учебу тоже. Но оказалось, всё это были цветочки! В шестнадцать лет попал Стёпа в переделку. Взяли его взрослые ребята в соседнюю деревню как гармониста на день рождения к зазнобе одной. А вместо праздника драка случилась. Погиб человек. И Степана, хоть он и не причастен был к преступлению, закрыли в «иваси» – изолятор временного содержания, и ленивый следователь стал ему вменять убийство, которого Стёпка не совершал. Дело было в конце девяностых годов, следователь, на бабкино счастье, оказался не только ленивым, но и жадным. Пелагея спешно продала корову, украшения покойницы-матери, часть денег Пахомыч добавил да ещё присовокупил к взятке три волчьих шкуры и две рысьих. Вот таким ясаком Стёпку откупили. Вышел он через три месяца, бледный, худющий и с наколкой... На веки вечные на левом плече осталось плакать синими слезами опутанное колючей проволокой человеческое сердце…
Думала Пелагея, что после такого мытарства остепенится парень, в ум войдёт. Как бы не так! Внешность у Степы была колоритная. Рост под метр восемьдесят, плечи богатырские, грудь колесом. Рыжим был, как апельсин. На щеках под голубыми широко открытыми глазами веснушки хороводились. Ну и губы не подвели – пухлые, девчачьи, так и манили к себе. Улыбнётся – ровные белые зубы покажет. Да ещё ямочки на щеках добавляли парню такого шарма, что отбою от девчонок не было. Оскоромился Степа в четырнадцать лет, потом притих малость, а после недолгой отсидки развернулся вовсю и девок щёлкал, как кедровые орешки, до самой армии.
Уж сколь его Пелагея ни корила, ни совестила – всё без толку. Стёпка голову в плечи спрячет, почешет плечи, где бабкино коромысло прошло, переждёт, пока старушка выдохнется, на лавку сядет и начинает оправдываться:
– Ну не виноват я, баб! Они сами… Я ж им сразу говорю – не лезь, жениться не буду, как есть обману. А они грудью прижимаются, телом льнут… А я что, железный что ли? Если они не против, так и я – пожалуйста!
– Да тебе ж, обормоту, весной в армию! Какая женитьба! Господи! Грехи наши тяжкие! Ты мне одно скажи – как ты умудряешься девкам-то в пузе начинку не оставить? Сколь приходили, плакались, что обманул, но ни одна не забрюхатела! Слово что ль какое знаешь?
В ответ Стёпка закатывал глаза в потолок, загадочно улыбался, потом подмигивал Пахомычу, что после тюремной Стёпкиной эпопеи стал жить с Пелагеей, и отвечал:
– Ты чё, бабуль? Двадцатый век на дворе. Я ж не валенок какой. Книжки читаю, телевизор смотрю. Это в твои годы в стране секса не было. А сейчас про это дело все в подробностях. Любой журнал возьми.
– Тьфу, стыдоба! – плевалась Пелагея. – Господи! Я ж, наверное, не доживу до той поры, когда ты за ум возьмёшься!
– Доживёшь, бабуля! Как я без вас с Пахомычем, вы ж единственные у меня! Люблю я вас… А с другой стороны – не такой я и балбес! – заявлял Стёпка и был прав.
Руки у Степана были золотые. С любым механизмом разбирался он в лёгкую. Работы не гнушался. Сразу после школы пошёл в ремонтные мастерские, там слесарное дело освоил и машину научился водить. Много читал, занимался самообразованием. Так что грех Казановы был единственным в Стёпкиной биографии.
Отслужил Верховцев честно в морском флоте. Но после демобилизации домой возвращаться не спешил. Побродил, поездил по белу свету. Где он только не был! Начиная от Калининграда и до Владивостока свой след оставил. На Колыме золото мыл. В Якутии алмазы добывал. В Кемерово уголёк рубил. Даже сподобился пять лет отходить мотористом на рыболовецком сейнере в Тихом океане. Много и долго болтался Стёпка по стране. Но так ни к одному берегу и не прибился. Жил холостяком, соблюдая правило – раз в год приезжать на Южный Урал к бабке в родную деревню.
Тосковала душа по красавице черёмухе, что дарила свои чёрные жемчужины щедро, только ладонь протяни. По тройняшкам-берёзкам, что росли возле дома, радуя глаз своими пёстрыми сарафанами. По растрескавшейся от времени деревянной скамейке, на которой по молодости столько песен было спето…
В очередной отпуск жарким июлем подкатил к дому Стёпа с шиком не на рейсовом автобусе, а на заказном такси. Обнял обомлевшую от нежданной радости бабулю, вывалил на стол богатые подарки, покрутил головой:
– А Пахомыч где? Я ему с Ижевска ружьё привёз. Его берданка ещё Колчака помнит. А тут – новьё! Вертикалка! Бьёт, как блинчики печёт! Сам проверял!
Пелагея махнула рукой:
– Да на кордон ушёл. Егерям помогать. За последние года зверья развелось… Газеты они что ль читают, знают, что трогать их нельзя… Говорил, что рядом с заповедником вроде как волков видели… Вот собрался да умотал ещё на прошлой неделе. Если б ты хоть писульку прислал, что едешь, может, не пошёл бы. А так чего ему тут со мной, старой,делать…
– Ладно тебе, бабуль, прибедняться! Ты у меня ещё молодцом! Мазью-то пользуешься, что я прислал? Таблетки пьёшь?
– Мажу, пью… Да что ты, Стёпушка, о моих болячках! Садись к столу. Обедать будем. Я сегодня пирог спекла с рыбкой… Как сердце чуяло, что гости будут! Давай! Руки мой да за стол!
– Баб! А с дороги… есть чем горло промочить?
– Ты что, попивать стал?
– Не… это я так, с усталости…
– Ладно, налью… Вишнёвая настойка ещё с прошлого года стоит не пользованная…
Нашлись у запасливой Пелагеи солёные грузди, малосольные огурцы, квашеная капуста и варёная кругляшами картошка, чуть подрумяненная в русской печи.
Через три дня Степа поинтересовался:
– Баб! На какой кордон дед ушлёпал? За Большим Таганаем или ближе к Уреньге?
– А тебе зачем? – насторожилась бабка.
– К нему пойду. Если тут останусь, сопьюсь на фиг. И так три дня только и делал что водку с друзьями пил… надоело! А так по лесу прошвырнусь, давно на таком раздолье не был. Заодно карабин деду отнесу. Да, может, и там им пригожусь…
– Батюшки святы! – запричитала бабка. – Не успел разуться, как опять из дома умотать хочешь! Да я тебя толком-то ещё и не разглядела! Не наговорилась с тобой! Что ж ты меня, старуху, опять в одиночество кидаешь? Деда нет, и ты в бега подался! Никуда не пущу! Дома сиди! Вон штакетник на ладан дышит, картоху прополоть надо, пилёвку привезли, а наколоть некому! Колодец сыплется – укрепить надо! Вон сколь дел, а ты из дому бежишь!
– Да сделаю я тебе всё! Только уговор – после отпустишь, лады?
– Куда от тебя деться, непутёвый… отпущу…
Степан родную бабулю не обманул. Поправил штакетник в палисаднике перед домом, прополол заросшую мокрицей картошку. В удовольствие наколол дров на зиму, с хеканьем ударяя колуном по свилеватым чуркам. С помощью мужиков укрепил свод колодца, а после почистил его, извлёк из воды пару утопленных ведер. Вечером, после баньки, распаренный, снова пристал к бабке:
– Бабуля! Давай колись, куда Пахомыч подался! Я тебе всё сделал! Уговор дороже денег!
– Куда-куда… на Кудыкину гору! В Ильменский заповедник его пригласили, вроде как на консультацию…
– Ничего себе! Ближний свет! А поконкретней можно? Заповедник огромный! В какой стороне искать?
– Чё искать-то… на озере он…
– Кисегач?
– Нет. На большом Миассовом. До Миасса доедешь, найди улицу Победы, 12. Там у Матрёны спросишь, где Пахомыча искать, который вместе с её благоверным. Он у неё лесничим работает. А может, сынок её, Алёшка, если свободный будет, тебя на машине прямо на кордон и завезет. Только ты пукалку свою дома оставь, сам знаешь, нельзя в заповедник с ружьём!
– Ружье не оставлю. Если повезёт, можно и рядом с заповедником пошнырять. Сама говорила, много зверья стало. Вдруг косого подстрелю или птицу какую на супчик…
Пахомыча Степан нашёл без приключений. Старик очень обрадовался его приезду, а более всего – привезённому ружью. Обнял крепко, пристально вгляделся:
– Заматерел ты, Стёпа… Усы вон отрастил… И то, тридцать пять тебе вроде? Где работаешь сейчас? А по бабской части – утихомирился или как? – любопытствовал старик.
– Работаю в автосервисе, в Иркутске. А насчёт баб… Дед Вань, не смущай меня, – закокетничал Стёпка.
– Ага, тебя смутишь… Быстрей черемуха покраснеет, чем ты скромником станешь. Значит, страдает бабье племя от твоей напористости до сих пор, я так понимаю…
– А чё там! Как лезли, так и лезут. Пользуюсь, конечно, раз сами дают, но ни одна к сердцу не пришлась…
– Не встретил, значит, зазнобу ещё… – констатировал дед и налил в стопарики бабкин привет – вишнёвую наливочку.
Степан выпил, послушал еще дедовы новости, а потом с изумлением спросил:
– Пахомыч! А кто ж тебя материться отучил? Сколь себя помню, ты без матерка не разговаривал?
– Бабка твоя, кто ж ещё… Как сошлись – прямо заявила: либо я про матерщину забываю, либо – до свидания! Я к Пелагее в молодости подкатывал, так она деда твоего выбрала… Сколь лет они душа в душу жили. Потом Толя-то помер, через год родители твои преставились. А как посадили тебя, Паша-то чуть руки на себя не наложила от горя… Ладно я рядом оказался, не допустил греха… с тех пор и живем…
Почти до полуночи разговаривали два бывалых человека, объединённые неожиданным родством. Утром Степка засобирался на охоту.
– Ну не дело ты, парень, удумал… Зачем к волчьему логову идёшь? И я, чёрт старый, по пьяни тебе вчера всё высказал! Не ходи! – расстраивался Пахомыч, растирая заскорузлыми пальцами отёкшие колени.
– Почему, дед? По твоим расчётам, логово километров пять как за границу заповедника выходит. Значит, можно.
– Можно-то оно, можно… Только зачем? Стая небольшая. Вожак матёрый, а волчица молодая. По всему видать, только второй год щенками обзавелась… там три поярка да щенков пять штук… кого бить будешь?
– Кого... щенков не трону, молодых тоже. Значит, либо вожака достану, либо волчицу уханькаю…
– Ну и дурак, – ухмыльнулся дед.
– Это почему?
– Да потому! Волк – зверь умный! Сколь вокруг деревушек, не одну не потревожил! Знаем – спрашивали. Кормиться в заповедник ходят. Где косулю, где кабана завалят. Вожак и себе, и семье корм там добывает. Людей избегает. А теперь такой расклад. Вожака ухлопаешь – волчица с приплодом к людям пойдёт. Мстить будет яростно. Волчицу порешишь, так без неё и волчата, и поярки передохнут, тут и вовсе труба! Потому как вожак резать всех подряд начнёт. И стада совхозовские пострадают, и люди… да и в заповеднике шороху наведёт, мало не покажется! Оттого что ты его жену изведёшь со всем потомством! Думай теперь, стоит ли ради баловства пороховую бочку поджигать?
Думал Степан недолго. Так как по натуре был он человеком добрым, открыто признал правоту старого охотника. Сошлись на том, что Степка просто по лесу походит, потешит душу уральским раздольем, попьёт водицы родниковой да и вернётся. А если какой глупый зайчишка под пулю угодит — это дозволяется.
Степан шёл по родному лесу и наслаждался. Солнцем, чистым воздухом, тишиной. Растирал в пальцах цветки зверобоя, гадал на желтоглазой ромашке, лакомился сладкой земляникой, прижимался телом к берёзкам, а они закрывали его зелёными ветвями от ветерка, шлепали шутя листочками по лицу…
Весь день бродил по лесу Стёпка и лишь ближе к вечеру, отдохнувший, счастливый, повернул обратно, прошёл немного и понял, что заблудился. Изменил направление, ещё часа два, спотыкаясь в потёмках бродил по лесу, но быстро осознал, что сбился с пути окончательно. Дёргаться не стал. Догадался, что где-то в окрестностях есть либо заимка, либо кордон егеря. Надо лишь дождаться, пока живущие там люди не включат электрогенератор, который своим тарахтением подскажет нужное направление. Он сел на траву, привалившись к коричневой коре корабельной сосны, закрыл глаза и стал слушать.
Минут через сорок уловило левое ухо еле слышное урчание какого-то механизма. «Движок!» – безошибочно определил Стёпа. Встал, отряхнулся и направился в глубину леса. Шёл и радостно думал, что чутьё его не обманывает, ещё немного, и он выйдет к людям. Так и получилось. Ночная тьма накрыла своим одеялом задремавший лес, но на большой поляне, куда вышел Степан, стоял и светился огнями окон большой рубленый дом. Верховцев вошёл в гостеприимно распахнутые ворота и тут чуть не угодил в пасть огромной поджарой овчарке, что вместо приветствия захлебнулась злобным отчаянным лаем. Через минутку на освещённое крыльцо дома вышла женщина:
– Молчи, Курай! Тихо! – скомандовала она собаке мягким грудным голосом.
Стёпа пригляделся. Женщине было лет двадцать пять-тридцать. Гладко причёсанные волосы собраны в пучок на затылке. Открытый лоб. Острый взгляд. Губы упрямо сжаты. Под тонкой кофточкой проглядывалась пышная грудь. Длинная, почти в пол, юбка скрывала ноги, но щиколотки были тонкие, барские. Кольнуло Стёпкино сердце от такой милоты. Приглянулась ему женщина с первого взгляда. Хозяйка с крыльца не сходила, чего-то ждала. И Степан, понимая, что женщина его плохо видит, громко поздоровался. Женщина, взметнув подол, спустилась с крылечка, прижала к ноге собаку и сказала:
– В дом проходите. Я сейчас его на дальний двор отведу. Мешать не будет.
Стёпа поблагодарил и поспешил войти в дом под грозное рычание сторожевого пса. На пороге комнаты он остановился. Не решился снимать грязные сапоги, зная, что потные ноги противной вонью заглушат аромат душистых трав, что были развешаны под потолком на бечевке. Так и стоял, разглядывая убранство жилища.
Комната была большой. Посредине стоял стол, застеленный белоснежной скатертью, в простенках между окон – сервант с посудой и книжный шкаф. Дальше рядком четыре стула, между ними на маленьком столике радиоприемник с проигрывателем, всё советского производства. По левую руку возле глухой стены разложенный диван с пышными подушками. Над диваном мерно тикали ходики, показывая, что пошли новые сутки. По правую руку – пузатая печка, рядом с ней маленький залавок с кухонной утварью. За ним виднелся дверной проём, прикрытый тёмными шторами, ведущий, видимо, в другую комнату. Над потолком в красивом красном абажуре горела лампочка. Присутствия мужчины в доме не чувствовалось. Степа маялся у порога, а хозяйка все не приходила. Наконец дверь открылась. Женщина вошла, протянула Степе махровое полотенце:
– Идёмте, я вас в баньку провожу. Сегодня топила, тёплая ещё. Сполоснётесь немного. Чистые носки уже там. Не стесняйтесь. А я пока ужин соберу.
Банька была не тёплой, а горячей. Воды было вдосталь, и Стёпа стесняться не стал. Намылся до скрипа, передохнул на широком полке, поддал пару и нахлестался берёзовым веником до красных полос на теле. Вышел свежий да бодрый, словно заново родился. Пока мылся, хозяйка собрала на стол. Не пожадничала, расстаралась. В центре стоял графин, видимо, с водкой. Исходило жирным потом на блюде тушёное мясо, обложенное картофелинами. В разных мисочках по кругу расположились маринованные опята, солёные грузди, жареная рыба, свежие огурчики и махонькие помидоры, квашеная с брусникой капуста; плошка со сметаной стояла отдельно, рядом лежал пучок зелёного лука.
У голодного Степана заурчало в животе.
– Проходите к столу, присаживайтесь, – пригласила незваного гостя хозяйка.
– Спасибо. Уж простите, так получилось. Заблудился. Как пацан, ей-богу! – застеснялся Степан.
– Да ладно вам, всякое бывает. Кушайте, не смущайтесь, – успокоила гостя хозяйка. – Вам налить?
– Ну, если только рюмочку. Не охотник я до этого.
Хозяйка налила в хрустальную стопочку водки до краёв, придвинула к Степану.
– Ну за хлеб-соль, хозяюшка. За знакомство. Меня Степаном зовут.
– Татьяна, – представилась женщина. Потом улыбнулась. – Да вы кушайте…
Стёпа залпом выпил, как он думал, водку. Ан нет, оказался в рюмочке крепчайший самогон. Тепло разлилось по телу, чуть зашумело в голове. Степан, чтоб не захмелеть, спешно принялся уплетать угощение. Утолив голод, откинулся на спинку стула, стал разглядывать Татьяну. Вблизи она казалась ещё краше, или это спиртное стало туманить мозг? Стёпе вдруг захотелось отблагодарить хозяйку, да как-то по-особенному. Он глянул на часы. Пять минут третьего ночи.
– Хотите, я вам свои стихи почитаю? – спросил Степа.
– Хорошо. Читайте, – спокойно разрешила хозяйка, – только погромче, ладно?
И Степа с вдохновеньем, с чувством стал декламировать на память лирические строки, посвящённые своей первой любви…
Татьяна слушала вдумчиво и внимательно. Даже чуть подалась вперёд, когда Верховцев читал о своей боли от предательства подруги… А когда дошёл до единственного стихотворения, посвящённого ветеранам войны, в глазах Татьяны заблестели слёзы.
Более чувственного слушателя Степка в своей жизни не встречал. Когда стрелки показали пять утра, Татьяна встала, подошла к дивану.
– Поздно уже, Степан. Вернее, рано. Поспите часа три, а потом я вам дорогу до деревни покажу.
Степка вплотную подошёл к женщине. Дурная кровь тюкнула Степку топором страсти в самое темечко:
– Не уходи… Ты такая милая… красивая… не уходи… я хочу тебя…
Запульсировало в висках, от возбуждения пересохло в горле. Степан, до этого не бравший силой ни одной женщины, вдруг так возжелал Татьяну, что, будь у него на пути хоть сам Бог или сатана, преодолел бы все преграды и всё равно овладел ею. Мужчина легко уронил её на кровать, подмял под себя, стал бешено покрывать поцелуями тело, но руки Татьяны зажал своими ручищами накрепко… Женщина билась под ним, но почему-то молча, лишь иногда отрывисто шептала: «Не надо…»
Стёпа распластал лёгкую кофточку, содрал юбку, рывком снял тонкие трусики. Татьяна в упор смотрела на него. «Не надо», – одними губами прошептала она и тут же выгнулась дугой, затрепетала, потому что Стёпка всё же достиг желаемого. Он брал её с силой, грубо, жадно, рычал от удовольствия и новой волны нескончаемого возбуждения, видя, как мерно колышутся её груди в такт его толчкам. Женщина лежала под ним с закрытыми глазами, с прикушенной нижней губой, лежала бревном, но Степан чувствовал, что возбуждение постепенно нарастает и в ней… В последний миг сладостного оргазма мужчины она всё же откликнулась тихим нежным стоном…
Стёпа перевалился на спину, разжал потные ладони. Татьяна вдруг всхлипнула, рывком встала, зажав в горсти разодранную кофточку, опрометью выбежала на улицу. Степан блаженствовал ещё минут пять. Встал, вытерся ещё мокрым полотенцем, что принёс из бани. Оделся. Татьяна всё не приходила. Мужчина подошёл к столу, налил самогонки, жадно выпил, сел на стул.
«Что это со мной? – вдруг подумал он. Мысли путались. – Дурь какая-то накатила… Зачем же я силой… надо было полюбовно… А я… Господи, прости! Никогда за мной такого не водилось… наваждение какое-то… А сладка баба! Ягодка! Тут у любого крышу б снесло… пить не надо было».
Степана одолела жажда, он пошарил глазами, надеясь увидеть ведро с водой, что обычно стоит рядом с печью, не нашёл и решил пройти за занавески, в другую комнату, поискать там.
Откинув шторы, Стёпа шагнул в комнату и резко остановился. Вмиг облился холодным потом, потому что на кровати, что стояла у большого окна, лежал с открытыми глазами молодой мужчина, по виду ровесник его самого. Секунды ушли на то, чтобы мозг осмыслил увиденное. У мужчины, укрытого лёгкой простыней по грудь, не было ни рук, ни ног. Даже малёхошной культи не виделось по бокам – руки были отрезаны по самое плечо. Стёпа чуть опустил глаза вниз. С ногами мужчины была такая же ситуация. Простыня горкой сбегала с бёдер, а дальше – ровное пространство.
Стёпа с ужасом осознал, что мужчина слышал всё, что происходило несколько минут назад в большой комнате…
– Прости…Я не знал… – выдавил Степан пересохшим горлом.
– Закурить дай, – вдруг попросил лежащий.
Стёпка бегом вернулся в зал, трясущимися руками достал из рюкзака две сигареты. Прикурил. Вернулся обратно. Одну сигарету вставил в рот мужчине, второй затянулся сам:
– Прости, брат…
– Ты не казнись, – сквозь зажатую зубами сигарету проговорил мужчина. – Может, лучше так будет. Танюшка давно ребёночка хотела, а я после мины не только обрубок, ещё и евнух теперь. Если получится что, век тебе благодарен буду. Верная она у меня, как собака. Подкатывались к ней и не раз… никому не досталась… а ты молодец… добился… Главное – пришлый ты. Никто тебя не знает, значит, и укорить после некому её будет. А теперь уходи. Сигарету у меня потуши и уходи…
– А она ничего с собой?.. – вдруг запоздало испугался Степан, затушив обе сигареты в пепельнице.
– Нет. Пока я живой, она на себя руки не наложит. А если ребёночек получится, то и мою смерть легче перенесёт. Я-то знаю, мало мне осталось. Умру – ей будет ради кого жить. Уходи. Как за ворота выйдешь, налево поверни и иди по прямой, на старую дорогу выйдешь. По ней к восьми дед-почтальон ездит. Подберёт тебя. Он шумный, издалека услышишь.
– Спасибо тебе, – Стёпа подошёл к мужчине, крепко пожал остатки плеча.
Забрал рюкзак и пошёл к старой дороге. Шагал и размышлял – чего он достиг в свои тридцать пять? Чем гордиться может? Вкалывал, как проклятый, на самых трудных участках? Так для себя же! Для материального благополучия, чтоб себе, любимому, ни в чём отказа не знать! Ну помогал людям, когда просили. Не жмотничал. Бабке своей деньги отсылал, так всё одно она их не тратила. Всё на книжку складывала, на его имя. Всю свою жизнь она на него положила. А он, внучок, чем отблагодарил? Одиночеством. Ладно хоть сейчас бабка не одна, Пахомыч с ней. Случись что, хоть глаза ей закроет… пока он, Стёпка, себе в удовольствие живёт. Что ещё? Чем отличился? Таланты свои в землю зарыл. Лень было куда-то идти, показывать свои стихи. А может, неправильно это? Может, в его стихах есть такое, что людям нужно? А он прячет этот клад от людей, скаредничает.
Чем ещё его жизнь примечательна? Тем, что баб перемолол столько, что на калькуляторе не подсчитаешь? И ни одна к сердцу не легла… Сколько женщин у него было, но никогда не видел он такой любви, такого самопожертвования, как у Тани. А может, он, Стёпка, просто шанса ни одной своей подружке не дал? Чтобы такая же любовь проявилась? Жил беззаботно, а почему? Да всё просто – боялся серьёзных отношений, боялся семью заводить, потомством обзаводиться. Сидела занозой в мозгу трагическая гибель родителей. Не желал он потерять в одночасье того, к кому мог сердцем прикипеть, вот и бегал по свету. Дурью маялся. А тут – Таня с мужем. Влез он в их души своими грязными сапожищами, растоптал…
Даже если парень правду говорил, как ему, Степану, теперь на свете жить, если вдруг будет расти его семя без него – отца? Сам-то он хлебнул досыта сиротской доли, хоть и виду не показывал, как ему горько и больно. Сколько слёз в подушку втайне от бабки было пролито от прозвищ обидных да унижений! Да и драки его были только протестом против этой самой несправедливости. И жизненной, и человеческой. А сейчас выходило, если и впрямь родится у Тани ребёнок, он, как и Стёпка, хлебнёт безотцовщины полной мерой? А если не будет ребёнка, Таня, эта сильная, гордая женщина, сможет ли забыть весь ужас насилия, что он над ней учинил? Или будет проклинать его до самого смертного часа? И он сам как будет жить дальше? Чем жить? И ради кого?..
Шёл Степан и не знал ответа.
Дед и вправду блажил матерные частушки на всю округу. Натянул вожжи возле стоящего на пыльной дороге Степана:
– Куда тебе, милок?
– А куда довезёшь, дед. Там разберусь.
– Ну, сидай тогда…
Степан примостился на телегу позади деда и, прикуривая одну сигарету за другой, крыл себя в душе последними словами. Дед не выдержал. Видимо, не умел он долго молчать:
– Ты, милок, у Голубков поди был?
– У кого? – не понял Степан.
– Ну у Танюшки с Сашкой. Голубь у него фамилия. Так и зовём их. А они и впрямь чисто голуби. Ты ихнюю историю-то знашь?
– Нет. Расскажите, дедушка, если можно.
– Слушай сюда! – оживился дед. – Оба они наши, местные, с одной деревни. Как в шешнадцать стали женихаться, так до сей поры вместе. Танька-то певунья! Её, как Сашку в армию забрали, в Челябинск в какую-то фиралмонию пригласили, без конкурса. Голосище у ней! Оо-о-о!!! По телику хуже поют, чем Танюшка наша. Вот, значит, она учится в этой фиралмонии, Сашку честно ждёт. Лександр служит. А тут письмо Сашкиной матери из госпиталя. Врач пишет – так и так, подорвался ваш сынок на мине «Чёрная вдова». Слыхал, паря, о такой? Говорят, сильно смертоубийственная штука! Ноги ему сразу оторвало, а руки осколками посекло так, что всё едино под корень обрезать пришлось. Жить, мол, не хочет, приезжайте, заберите сыночка, а то, не ровен час, не уберегём, и будет, значит, на нас, врачах, грех самоубийства лежать… Анюта, мать Сашки-то, сей час в Грозный съездила, привезла его. А он худой, жёлтый, кровью харкает, как есть – не жилец! Сашок матери – спасибо, мама, что домой привезла. Всё на родной земле помру, здеся и похороните. Только Танюшке моей – ни слова! Когда закопаете, тогда обо мне и весточку ей пришлёте! Мать в слёзы, горе-то какое! Парню только двадцать стукнуло, а он одной ногой в могиле… Мы вроде помалкивали, а уж незнамо откуда, но Танюшка всё узнала! Бросила свою учебу, примчалась! Да при всём честном народе – на грудь ему! Да давай костерить-чехвостить! Мол, чего удумал! Как ты можешь любовь нашу предавать! Да никогда тебя не брошу! Люблю! Завтра свадьбу играем и никаких гвоздей! Целует его, сама плачет… Сашок тоже…
Голос у деда задрожал. Помолчав минутку, старик смахнул с ресницы слезинку и продолжил:
– Клятву она с него взяла – что пока они оба живы, жить будут вместе как муж и жена. Чего бы ни было! И живут! Свадьбу сыграли, как положено. Сначала-то в деревне жили, да там покоя не было. То одна карга в дом придёт, причитает, то другая, то друзья Сашкины с самогонкой завалятся да жалеют-успокаивают… Татьяна потерпела полгодика, а потом заимку эту нашла. Со своей роднёй её обустроила, Сашку на машину и сюда! Уж двенадцатый год пошёл, как они, голубки, здесь гнёздышко свили… Живут хорошо, дай Бог каждому! Танюшка какие-то переводы делает. Она с малолетства к языкам приучена, да пенсия Сашкина. Вроде на жись хватает. Не шикуют, конечно…
Дед замолчал, достал портсигар, прикурил папиросу:
– Во как в жизни бывает, он калека, а она на него надышаться не может… Любит… Для него в лепёшку расшибается… Сашка-то стихи сильно уважает, так Танюха кажную неделю в библиотеку катается, наберёт книг и опосляему читает. Или поёт ему. К ним много народу захаживает. Но приличные все. Без нытья да пьянки. Славные они ребята, Голубки-то … Только мальца бы им для полного счастья… а чего-то, видать, не клеится…
– Всё хорошо у них, дед, будет. Вот увидишь, – промолвил Степан.
– А и вправду, какие у Сашки годы, настругает ещё! – согласился дед и хлестнул вожжами гнедую кобылёнку.
Уже дома упал Степан перед иконами на колени, взмолился:
– Господи! Если ты есть! Пошли Танюше ребёночка! Сними грех с души моей! Каюсь! Прости меня, Господи, грешного…
Степан уехал в Иркутск. Через три месяца вернулся. Под взглядом обомлевших стариков разложил по полочкам свои вещи:
– Все, бабуль, я теперь здесь жить буду. У меня тут друзья появились. Им помогать стану. И вам. Буду долги возвращать. Выветрилась дурь, по-другому теперь жить начну….
Работать Степан устроился в лесхоз. Часть заработанных денег отдавал старикам, часть складывал на сберкнижку. Только через три года решился он проведать чету Голубков. Снял деньги с книжки, накупил подарков, поехал. С дрожью в коленях подходил Степан к заимке, с колотящимся сердцем. Так же широко были открыты ворота, так же зашёлся лаем пёс, но на крыльцо вышел незнакомый мужчина. Увидев Степана, сам пошёл ему навстречу:
– Кого надо? – спросил мужик, отряхивая испачканные землёй руки.
– Мне бы Таню с Сашей повидать… Можно?
– А ты кто им будешь? – прищурился мужчина
– Знакомый, – ответил Степан.
– Долго в гости шёл, знакомый, – циркнул слюной мужик. – Татьяна в деревню к матери вернулась. Как полгода назад Сашку-то похоронила, так и уехала.
– Одна? – с замиранием сердца спросил Степан.
– Да чё одна-то? С мальцами. Двойня у них получилась. Сколь лет бездетными жили, а тут раз! И сразу двух мужиков сработали! Забавные чертята! Четвёртый год им пошёл, а умные! Все в отца! Сашка, земля ему пухом, башковитый был, и эти не дурачками растут…
– Ты адрес в деревне подскажи. Я забыл, – попросил Верховцев.
– А может, и не знал? – усмехнулся мужик. – В Травниках они обустроились. Туда езжай... знакомый.
Степа вернулся домой не солоно хлебавши. Долго сидел в раздумьях, не зная, радоваться ему или печалиться. Потом взял и всё рассказал Пахомычу. Дед выслушал не перебивая. После Стёпкиной исповеди помолчал, раскурил папиросу и, пыхая дымом, сказал:
– Припала тебе к сердцу Татьяна, я так понял. И мальцов сиротить не хочешь. Так чего сиднем сидишь? Езжай к ней, в ноги падай, обскажи как есть про чувства свои. Сразу-то она тебя, конечно, не примет, года ещё нет, как вдовой стала. Да пока одыбается, к жизни вернётся, считай, ещё года три-четыре пройдёт. А тебе надо рядом быть, ждать смиренно, терпеливо. Трогать её не смей, а в лепешку расшибайся! Делами доказывай, что опорой будешь.
– Понял я, дед, спасибо.
– Стихи-то писать не бросил? – неожиданно спросил старик.
– Нет… пишу… а что?
– А то! Ты Татьяне в стихах объясняйся: быстрее так тропку к сердцу её протопчешь. Любая баба ушами любит, может, и эта не устоит. Кабы у меня так язык был подвешен, я б твою бабку ещё лет шиисят назад захомутал. Я её с молодости любил… и сейчас… а сказать про то не мог… А теперь поздно про любовь чирикать, пора домовину стругать.
– Да ну тебя, дед! Живите! Может, ещё и с правнуками познакомитесь!
– Может, – ответил старик. – Езжай, Стёпа, не мешкай.
Степан увидел Татьяну, как только сошёл с автобуса. Она стояла на обочине, торговала спелой клубникой. Он узнал её сразу. Женщина нисколько не изменилась. Степа подошёл к ней, дождался пока отошел от Татьяны очередной покупатель, шагнул вперёд:
– Танюша… я к тебе… не гони меня…
Татьяна присмотрелась, вдруг вспыхнула огнём:
– Уходи!
– Не гони меня… ради мальчишек прошу – не гони! Полюбил я тебя… но докучать не буду, пока сама не позовешь…Всё для тебя и мальчишек сделаю… только не гони… и прости…
Женщина комкала в руках уголок передника, в глазах кипели слёзы. Она смахнула их ладонью и ответила:
– Саша перед смертью наказал… если ты вернёшься – замуж за тебя идти… он тебя минуту видел, а доверился… стихи твои ему очень понравились… сказал, что человек, который так пишет, не может подлецом быть… Не знаю. Может, и вправду ты не такой плохой… поживем – увидим…
– Поживем – увидим, – расцвел в улыбке Степан и пошёл по дороге искать себе пристанища в деревне Травники…
ПО ВОЛНЕ МОЕЙ ПАМЯТИ, ИЛИ «КРОВАВОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ»
Проводила мужа в командировку. Оглушающая тишина и зубоскальное одиночество задушили меня в объятьях сразу же, как только за мужем закрылась дверь. Дело было вечером, и делать было нечего. Лет тридцать назад как я мечтала о такой звенящей тишине и спокойном ничегонеделанье!
Но! Мои детки были маленькими, ежесекундно требовали меня в личное пользование, не давая ни малейшей возможности остаться наедине с собой, со своими мыслями. В доме только и слышалось: «Мам!.. Мам!.. Мама!!!» День начинался с отчаянного трезвона будильника, резкого, громкого, как сигнал пожарной машины. Я подпрыгивала на кровати с полузакрытыми глазами, в состоянии «зомби» от вечного недосыпа, брела в ванную, с жутким внутренним сопротивлением вставала под контрастный душ, и через десять минут мои сонные глазки, до этого похожие на склеенные пельмени с ресничками, открывались. Руки автоматически нашаривали махровое полотенце, быстро обтирали тело, надевали одежду, сушили волосы феном, затем делали макияж… Но мозги ещё плавали в дрёме и не хотели включаться в реальность. И только чашечка горячего крепкого кофе становилась тем самым спусковым крючком для нормального рабочего состояния.
Дальше в авральном режиме будились дети. О! Если бы у меня был дар поэта, я бы оду написала под названием «Пробуждение детей в будний день для похода в детский сад». Дети напоминали варёные макароны. Ты их поднимаешь, а они выскальзывают у тебя из рук. И спят. Ты их одеваешь, а они спят. Ты умываешь их прохладной водой, а они куксятся, но глаз не открывают. Спят! Так, с капризульками и хныканьем, с моими посулами и обещаниями купить вечером что-нибудь эдакое, дети добредали до детского сада, сдавались на руки воспитателям, а я вприпрыжку неслась на работу. Парадокс, но почему-то в выходные дни, когда я мечтала поспать хотя бы до девяти утра, мои детки просыпались раньше будильника, ровно в полседьмого утра, и скакали по мне горными архарами, бодренькие и активные. Отработав положенные восемь часов, я спешила в магазин, потом за детьми в детсад, и дома начиналась привычная карусель житейской бытовухи с элементами воспитания ненаглядных деток.
Потом у детей началась школа, потом подростковый период, потом – пора первой влюблённости и первых разочарований. Потом свадьбы-женитьбы, рождение внучек. Только когда внучки немного подросли, я смогла себе сказать: «Всё! Свой долг матери и бабушки я отдала на все сто! Хочу пожить для себя!» В итоге, скажем так, чего хотелось, того не получилось. Полной свободы я не обрела, но изредка входили в мою жизнь такие дни, о которых я мечтала в далёкой молодости. Дни спокойного блаженства, связанные из лени и неги.
Сейчас ситуация была немного другой. Любимый муж в отъезде, значит, грызут душу тревога и беспокойство: как бы чего с ним не случилось! И та самая тишина, которой жаждалось, бьёт по ушам залпом «катюши»; пугает пустая квартира, и хочется, чтобы сейчас, в это мгновение, наполнился дом детским смехом и просьбами: «Мам! Мам! Мама!»
В выходные так и будет. Но, увы, не сегодня. Вот и решила я, чтобы отвлечься, заняться делом – перебрать вещи на антресоли. А то на это мероприятие то времени не было, то желания.
М-да… Не зря нас, российских женщин, Задорнов высмеивает! Молодец! Всё в точку! Ну зачем, скажите мне, храню я этот ветхозаветный хлам: старый свитер и рваные колготки, любимые босоножки с оторванной лямкой, что вышли из моды ещё в восьмидесятых годах, фетровую шляпу, за которую белая моль мне «спасибочки», поди, не раз сказала? Зачем? Нет! Всё на мусорку! В авральном режиме!..
Ой! А что это за коробка, там, в дальнем углу? Мама дорогая! Открыла – а в ней шкатулка. Моя шкатулка! Из твёрдого картона, обклеенного фиолетовым бархатом, уголки медные, зелёные от времени, и крохотный замочек с пипочкой. Сюда, в эту шкатулку, я лет до двадцати пяти складывала значимые для меня вещи. Вот оно – моё богатство. Студенческая зачётка, якобы утерянная мной. Бумажный рубль от первой зарплаты. Порванные любимые бусы из фальшивого жемчуга. Сломанная брошь. Цветок от свадебного веночка. Когда-то он был белоснежным, сейчас пожелтел. Бирочки моих детей с датой и временем рождения, что были привязаны к их тонким ручкам в роддоме. Из жёлтой клеёнки, скукожившейся от времени, как сгоревший пергамент. Записная книжка с адресами и телефонами близких мне людей, из которых в живых никого не осталось… И конверт. Обычный, почтовый. А в нём – засушенный бутон тюльпана. Я хотела взять цветок в руки, этот отголосок моей первой любви, а лепестки серой трухой ссыпались сквозь пальцы на пол. Я посмотрела на испачканные руки, закрыла глаза – и унесла меня волна памяти в далёкий, очень далёкий тысяча девятьсот семьдесят седьмой год…
Жила я тогда в общежитии, училась на втором курсе в медтехникуме. Была весна, солнечная, звонкая. Настроение было сродни солнечным зайчикам, такое же неуловимое и радостное. И кружили голову ухаживания моего кавалера – Димки Макеева. Он был старше меня на три года, высокий, худющий до такой степени, что одежда на вешалке смотрелась полнее и объёмнее, нежели на Димке. Чёрные волосы торчали ёжиком, глаза напоминали созревшую чёрную смородину. Такие же чёрные, с блеском. Хищный нос чуть нависал над алыми губами.
Мои подружки над ним посмеивались, а для меня он был красавцем! Растекалась я при его приближении, как кисель по блюдцу. Ёкало сердечко, и воздуху не хватало, но изо всех сил я стремилась своих переживаний и млений не показывать. Потому как ухаживал за мной Дима странно. То в кино пригласит: сходим, попялимся на экран и возвращаемся в общежитие молча, как супруги после развода. То улыбается, комплименты мне дарит, то намекает о свадьбе – то пропадает на неделю. В общем, не знала я толком, какие чувства он ко мне испытывает. Напрямую про любовь не говорил, а спрашивать не хотелось. Спугнуть боялась. Так и встречались мы с ним, как слова в кроссворде: половину знаешь, половину – нет.
Приближалась пора экзаменов. Училась я хорошо и по этому поводу не переживала. Сдам. Уверена в себе была, как железобетонная свая. Всё ничего, но за день до сдачи намекнули нам девчонки из параллельной группы, что преподаватель наш очень тюльпаны любит. Кто ей букет задарит, того «вытаскивает», помогает. Придёшь с пустыми руками – завалит, даже если ты отличница.
В группе тридцать человек. В параллельной столько же. Шестьдесят букетов. Варенье она, что ли, из них делала? Неведомо. Только деваться нам, студентам, было некуда, и пошли мы на базар – в складчину цветочки покупать. Пришли, а бабульки руками разводят – нет тюльпанов! Пионы лохматые стоят, запах головокружительный на километр. Кокетливая сирень из ведра подмигивает. Даже недотроги розы на высоком стебле есть. Тюльпанов нет! «И не ждите, – бабка нам говорит, – Ещё дня четыре не будет. Не созрели. Потом приходите».
Мы в шоке! Какой «потом», если у нас завтра экзамен? Вернулись мы в общежитие не солоно хлебавши. Настроение – ноль. Даже с минусом. Есть не хочется. Это вечно голодному студенту! Ни есть. Ни пить. Сидим с девчонками на кроватях, думу думаем, где эти чёртовы цветочки раздобыть.
А тут стук в дверь. Интеллигентный такой стук. Я ушки навострила – кавалер мой заявился! Не ошиблась. Зашёл в комнату Дима, весёленький такой. А я в грустях! Естественно, Дима это приметил, ну и спрашивает: «По кому траур?» Я с девчонками – как на исповеди, ничего не утаили. Дима посидел, подумал и говорит: «У мамки в теплице целая гряда с тюльпанами. Расцвели. Сам утром видел».
Зря он это сказал, мы его тут же в оборот взяли! Отнекивался Димка: мол, мамка для продажи их выращивает, жадная очень, не даст… А мы – свой аргумент: не за так просим, за деньги! Сдался Димка только после моего поцелуя в щёчку. Посопел в две дырки и домой пошёл, мамку уговаривать. Обещал через пару часов вернуться. Вернулся. Но не в семь вечера, а в одиннадцать. Без цветов. Без денег. Пьяненький. Мы в претензию: как так? Объяснил – мамка цветы утром срезала и в другой город укатила, там дороже берут. Даже самого дохленького цветочка не оставила. Всё увезла.
Естественно, мы не просто в траур вошли после такого известия. В осадок выпали. Ниже плинтуса. Сидим. Молчим. Димка прокашлялся, на меня глянул и заявил, что у соседа по огороду тоже теплица есть. С тюльпанами. Все целые. Час назад он сам, лично, бутончики нюхал. С соседом и пригубился винца. Мы на часы глянули – половина первого ночи. Что делать? В восемь утра экзамен. Даже если мы спозаранку к соседу заявимся всем курсом, не факт, что цветы продаст. Да ещё задёшево, так как основной наш капитал Димка с ним же и пропил. Сижу я, смотрю на кавалера, а в груди злость закипает. Думаю: «Что же ты – единственную просьбу, и ту профинтилил!» Да и Димка свою вину осознавал. Глаза прятал, пальцы заламывал.
И вот он – то ли от отчаянья, то ли от стыда – нам предлагает непотребное дело. Давайте, говорит, девчонки, в огород к соседу залезем и цветочки почикаем. Вам, мол, много не надо, пару букетов, и всё. Мы в голос: «Украсть, что ли?» Повертелся Димыч на стуле и признался: «Да! Украсть! Кто смелый – за мной!»
Эх, молодость шальная! Сейчас предложи мне такое дело – в полицию бы за шкирку отвела. Нельзя чужое брать! А тогда…
А тогда собрались мы всей оравой: восемь девок, Димка – атаман. И пошли ночкой тёмной соседа грабить. Перед забором Димка затормозил. Мы: «Чего встал?» Он в ответ: «Собака там – в будке, на привязи. Надо как-то собаку отвлечь, а остальные сразу в теплицу! Недалеко она от забора стоит, шагов через пять». Ну, тут я грудь колесом – и с улыбочкой к Диме: «Я собак не боюсь! Не родился ещё тот пёс, что меня покусает!» И ведь не обманывала. Видно, в моей крови цыганские отголоски были, но собаки правда меня не трогали. И я первой через забор…
Что интересно, луна в полнеба. Фонаря не надо, каждую травинку под ногами видела. Каждый камушек. Иду. К будке собачьей. Пёс лает взахлёб. Я иду. Прыгнул пёс вперёд, чтобы меня зубками цапнуть, да ошейник не пустил. Так пёс в воздухе кульбит сделал, захрипел, взлаял, а я иду себе спокойненько. Прямо на него. И руку протягиваю – нюхай! Пёс носом мокрым ко мне в ладонь ткнулся и затих. Я его меж ушей погладила, под ошейником почесала, он и вовсе на брюхо лег. Я девчонкам вполголоса: «Давайте! Лезьте!»
Первым Димка, за ним ещё две грабительницы. Я пса за холку держу. Он не лает, только в глаза мне с укоризной смотрит. Вот когда мне стыдно стало! Обняла я пса. «Прости! – шепчу. – Сейчас уйдём!» Чмокнула его в брыкли – и к девчонкам.
Они зря времени не теряли. Внушительную охапку нарвали. Всё, им говорю, хватит, уходим! Девчонки ласточками через забор перемахнули. Я следом. На самой макушке забора была, когда краем глаза увидела – на веранде свет загорелся, человеческий силуэт мелькнул с длинными руками. Через секунду Димка заорал по-заячьи, следом выстрел раздался и громкий лай пса…
До общежития мы за минуту добежали, хотя к соседу шли минут сорок. В комнате считаться стали. Все на месте? Все. Кроме моего кавалера. Пал в неравном бою с доблестным псом воришка-неудачник. Пустить горькую слезу я не успела. В дверь постучали. Интеллигентно так.
– Димка! – завопила я.
Это правда, был Димка. В правой руке он держал огромный букет тюльпанов, левой держался за прокушенную псом (пардон!) задницу, пытаясь унять струившуюся кровь.
Дима подошёл ко мне, протянул цветы:
– Это тебе…
Так я получила самые первые цветы от мужчины, самое первое признание в любви. И пятёрку на экзамене.
ПРОСТО ТАКАЯ РАБОТА
Вездеход МТЛБ ходко шёл по старому профилю, смачно пережёвывая гусеницами бурую грязь и прошлогоднюю жёлтую траву, хлипкие кустики и тонкоствольные берёзки, что успели прорасти на заброшенной людьми дороге. По обочинам стояли шеренгой голые осины да рябины, и только ёлки гордо демонстрировали своё зелёное убранство. Солнце, что неспешно ползло по голубому небу, светило ярко, но грело вполсилы. Апрель в Якутии обманчивый, фальшивый, словно пламя в искусственном камине, – свет есть, тепла нет. Оттого и не весь стаял снег в тайге, лежал он сахарным песком на пушистой моховой подушке, лишь на взгорках да открытых полянках растворился, обнажив взору тёмную земляную скатерть.
На горбу тащил вездеход УРБешку (буровую установку) покрашенную в ярко-жёлтый цвет, мешок с образцами, утеплённую палатку, бочку с соляркой, шланги и остальной скарб для геологоразведки. Белыми макаронинами нависали над кабиной буровые штанги, обсадные и колонковые трубы. Левое лобовое окно было стыдливо прикрыто фанеркой, отчего МТЛБ напоминал хулигана с подбитым глазом. В правое и серединное окна тонкой дрожащей лапкой стучался солнечный зайчик. Но его не раз спугивали мохнатые щётки, чистящие мутное стекло.
В гулком чреве вездехода рычаги дёргал Славка – худощавый остроносый парень. За дорогой он особо не следил – куда машина из колеи денется! – а предавался сладким воспоминаниям о молодой жене Люсе. За его спиной, возле печки, на ящике с банками тушёнки сидел коренастый, с чёрной бородкой, тридцатилетний буровик Роман Укарбаев. Степенный, немногословный. Сложив руки на груди, спокойно кемарил. Рядом с «танкистом» на жёстком сиденье похрапывал Ромкин ровесник Лёха – рыжеволосый баламут, долговязый детина с побитым оспинами лицом, исполняющий работу помбура. На крыше кабины, рядом с открытым верхним люком, упираясь ногами в резиновых болотниках в железный поручень, запахнувшись в тёплую куртку, ехал старшой – начальник одиннадцатой бригады, геолог Юрий Викторович, давно разменявший четвёртый десяток, бывалый таёжник. Дело он своё знал как «Отче наш». Парням из бригады нервы по пустякам не дёргал, лишнего не требовал, но в работе поблажек не давал. Да и за порядком следил за не хуже участкового милиционера. Выработку в ведомости писал по справедливости, мусоля карандашик сухими обветренными губами.
Викторыч, как его называли мужики из бригады, невысокий сероглазый шатен, обычно спокойный и рассудительный, злой сегодня был до неимоверности. После утреннего разговора с начальником партии. Бригада шарахалась по тайге четвёртый месяц, нервы и силы были на пределе, сказывалась усталость от тяжёлой работы. Горючее, продукты, курево подходили к концу. Пора было возвращаться домой, на базу, но настырное начальство требовало отработать ещё один квадрат. Напрасно Викторыч хрипло орал в трубку рации, убеждая, что в конце апреля в тайге делать нечего. Забурка идёт плохо, медленно. Добытый керн похож на холодец, медленно тающий на воздухе и, как следствие, не дающий возможности правильно сделать описание. Да и дни стоят солнечные уже настолько, что не держит грунт тяжёлую технику, проседает, и не ровён час увязнут они в зыбкой топи, и всё! После никакими молитвами не вытащишь многотонную махину. А ещё чуть – и реки вскроются, разольются быстрыми потоками вдоль и вширь, перекроют выходы на профили…
Начальство слушать не хотело. Пригрозило, что оставит мужиков без оплаты, да ещё оштрафует за саботаж. Плюнул в сердцах Викторыч недокуренную сигарету, прохрипел в трубку: «Хрен с вами, отработаем!» Поглядев на карту, объяснил Славке координаты и махнул рукой: «Заводи!» Вездеход дёрнулся, зарычал и ходко двинулся к обозначенной точке.
У ориентира – высокой сосны, стоявшей на взгорке, – пузо было стёсано, на матово-жёлтой древесине крупными буквами, красной краской, стояла метка: «На СКВ-60», и махонькая изогнутая стрелка намекала на поворот влево. Там, куда показывала стрелка, деревья поредели, местами снег стаял, подставляя под солнце ковровые проплешины из мха и брусничника.
Славка притормозил, высунулся из люка:
– Викторыч! Чё, по целине пойдём?
– А ты другую дорогу знаешь? – задумчиво просипел старшой.
Слава оглядел чахлые деревца, стоящие на пути вездехода, вылез из МТЛБ, обошёл его кругом, пристально вглядываясь в гусеничные траки. Прикурил сигарету, прикрывая её ладонью от ветра.
– Сколько до точки?
– Сорок семь. Особо не гони.
– Почему?
Старшой тоже достал сигареты, прикурил и, выдохнув сизый дым от затяжки, ответил:
– Километров через тридцать река будет. Хамака. Коварная, зараза! Каждую весну по новому руслу разливается. Летом воды в ней воробью по колено, а весной – что Волга: ни конца ни края…
– Лады, Викторыч. Я аккуратненько…
Вездеход фыркнул чёрным облачком, развернулся в левую сторону и осторожно пополз в нужном направлении. Старшой в кабину не спустился, остался сидеть наверху, греться на солнышке, явно решившем наверстать упущенное и с каждой минутой гревшем сильнее и сильнее, щедро обласкивая теплом якутскую тайгу. Примерно через час старшой свесился в открытый люк и, тряхнув Славку за плечо, приказал: «Тормози!» Тот послушно выполнил команду. Вездеход остановился. Славка и остальные мужики вышли из кабины. Старшой, как вождь пролетариата, протянул руку вперёд, развернутой ладонью сделал полукруг:
– Где-то тут Хамака!
Мужики дружно посмотрели вперёд. Перед ними белой простынёй лежал снег. Деревьев почти не было, лишь местами из-под снежной перины выглядывали растопыренные метёлки кустарника и ржаво-соломенные хохолки травы. Метрах в трёх от МТЛБ снег превратился в тонкую, широкую, сверкающую полосу льда, и видно было, как под этой прозрачной хрусталинкой бурно течёт проснувшаяся вода.
– Нам туда? – спросил Лёха, кивнул подбородком на противоположную сторону, и слив на белый снег утреннюю порцию кофе, застегнул ширинку.
– Туда, – подтвердил Юрий Викторович. – Во-о-он на тот бережок!
– Ну и чё за кипёж? Поехали, раз туда! Жрать охота. Третий час уже, а мы не ели… Пока доберёмся, пока разберёмся, ещё часа три пройдёт. И так кишки сводит! – пожалился Лёха.
– Потерпишь! – отрезал старшой. – Переберёмся через Хамаку, пообедаем.
– Ну так поехали… Чё сопли жевать?
– Подождите, мужики! Может, разведаем сначала? – решил подстраховаться Викторыч.
Славка сломал сухостоину, прошёл вперёд, взрыхлив болотниками спрессованный снег, подошел к льдовой кромке, потыкал впереди себя, легко прокалывая лёд тонкой слегой. Деревце уходило в воду сантиметров на тридцать. Славка обернулся к бригаде:
– Фигня! Я на полном ходу пройду, чтоб не завязнуть. Давай на борт, мужики!
Лёха с Укарбаевым вернулись в кабину, Славка сел за рычаги. Старшой вновь залез на крышу, уселся поудобней, отведя за спину маленький топорик и нож, висевшие справа и слева на бёдрах на поясном ремне.
– Давай, Славян! Жми!
МТЛБ взревел раненным тигром, на полном ходу ринулся вперёд, взламывая с хрустом стекло льда, выдавливая гусеницами на свет божий тёмную воду Хамаки. Через пару минут хода на бешеной скорости вездеход резко, носом вниз, рыбкой нырнул в воду, попав в овраг, скрытый коварной фольгой льда. В секунду МТЛБ утонул по самую маковку. Над водой, что радостно, со звоном, бежала дальше, остались торчать только левый фанерный глаз да скособочившиеся трубы.
Старшого в ледяную купель снесло первым.
– Едрен-батон! – вынырнув, отплевываясь, выдал старшой любимый матерок. Широкими гребками поплыл к берегу, что обнажился метрах в десяти от утопленника-вездехода. Следом испуганными копалухами, с орами и матами, вывалились из кабины остальные.
Доплыв до берега, мужики шустро разделись до трусов, отжали одежду. Викторыч, покопавшись во внутреннем кармане куртки, извлёк фляжку, протянул её собратьям по несчастью:
– Нате! По глотку.
Ребята по очереди приложились к фляжке. Чистый спирт ожёг глотки, резанул желудок, через минуту взбурлил кровь, дав желанное тепло замёрзшему телу. Старшой снял с поясного ремня топор, пошел в тайгу рубить деревца и ветки для костра. Укарбаев взял нож, пошёл следом. Лёха и Славка, клацая зубами, разбрелись в стороны, по пути подбирая с земли всё, что могло гореть. Через десять минут Викторыч запалил костёр от коробка спичек, предусмотрительно упакованного в презерватив. Следующие два часа мужики грелись возле огня, сушили одежду, время от времени прикладывались синими губами к заветной фляжке. Наконец одежда просохла до нужной кондиции. Одевшись, мужики сели кругом возле костра.
– Ну, согрелись? – заботливо спросил Викторыч.
– Немного, – ответил за всех Лёха.
– Делать что будем, Викторыч? – спросил Укарбаев, растирая руки засаленной верхонкой.
– В воду надо идти, мужики, пока совсем не стемнело. Документы забрать. Мешку с керном, похоже, хана. Вон он – пипкой торчит. Пока переправу сделаем, размоет всё к чёртовой матери… Край как надо планшет достать, иначе вся работа насмарку! Рации пипец, связи не будет. Ящик с тушёнкой достать надо, она единственная еда, что осталась. Кофе в банке, может, уцелело. Значит, достаём бутер, подкрепимся и своим ходом на базу пойдём. Мы сейчас из лесин мостки сделаем до верха кабины, чтобы по воде не шастать, а там всё равно нырять придётся.
– Иди ты на хрен, начальник! Я в воду не полезу! Мне ещё детей делать! – фальцетом выдал Славка.
– О молодухе своей вспомнил? – усмехнулся Лёха. – Обморозиться боишься?
– Вспомнил. Боюсь. Вам – что? Укарбайчик троих настрогал. У тебя тоже, Лёха, яйца не впустую работали – сын растёт. Викторыч – почти пенсионер, разведённый, ему перед бабой отчитываться не надо. А я полгода назад только печать в паспорт поставил. Чего хотите делайте – в воду не пойду!
– Мать твою артиллерию! Не пойдёшь? По твоей милости искупались! Говорили тебе, давай разведаем, – так нет! Хрена ты возле берега потыкался? Надо было метров на пять вперёд пройти! Не сидели бы сейчас как… как… – возмутился Лёха.
– Чё по моей-то? Вон, он начальник! Чё он не приказал? Я б послушался… Или сам бы в воду слазил! А чё щас на меня стрелки переводить? Не пойду!
Юрий Викторович достал из кармана чудом не промокшую пачку сигарет, вытащил одну, прикурил. Пачку протянул остальным:
– Не лезь к нему, Лёха. Я с себя вины не снимаю, Слава… Действительно, надо было подальше в воду зайти. Сейчас главное документы достать, тушёнку и до базы живыми дойти. Нам по тайге, даже если напрямки пойдём, километров семьдесят до базы чапать. С грузом. Есть другой вариант. Достаём жратву, палатку, переплываем обратно, сушимся, идём к профилю. Там по дороге, если чуть срежем, короче получится – километров шестьдесят. За денька три дойдём.
– Викторыч! Я чё думаю... Щас делаем мостки, достаём барахло. Ставим палатку. Ночуем. Утром перекусим и пойдём. Так? – докуривая сигарету до самого фильтра, предложил Лёха.
– Лады. Всё, мужики. Я рублю первый. Роман, ты ветки отсекаешь. Лёха, ты за костром смотри, потом меня подменишь.
И, обернувшись к насупленному Славке, добавил:
– А нырять всё равно всем придётся. По очереди.
Славка дёрнулся, цыкнул слюной в костёр:
– Я сказал – в воду не пойду!
Юрий Викторович вздохнул, отвернулся и ответил:
– Уговаривать больше не будем. Но! Вернёмся – ты из бригады уходишь. Понял?
Больше ни слова не говоря, геолог, взяв топор, ушёл в тайгу.
Через полтора часа срубленные лиственницы точно легли от берега на крышу вездехода. Опять раздевшись, первыми направились к утопленнику Викторыч и Лёха. Невысокий старшой, хоть был отнюдь не хилый, мальчишкой смотрелся на фоне рослого Лёхи. Укарбайчик хохотнул:
– И за что тебя бабы любят, Викторыч? Ты ж как пацан!
– За что надо, за то и любят, – огрызнулся Юрий Викторович.
– Мелкая блоха шибче кусает? Да, Викторыч? – не унимался Рома.
– Укарбайчик! Ещё слово, я тебя вне очереди в воду макну! – пригрозил старшой и, обернувшись к Лёхе, скомандовал:
– Чё застыл? Пошли!
Осторожно ступая босыми ногами по чуть стёсанной лесине, мелкими шагами дошли до кабины. Викторыч глубоко вздохнул пару раз и солдатиком ушёл в ледяную воду – добывать из кабины кожаную планшетку с документами, предусмотрительно упакованную для пущей надёжности, в полиэтилен – как раз для таких случаев. Через минутку, отфыркиваясь тюленем, Викторыч отдал планшет в руки Лехи. И опять нырнул. Ещё пара минут – и на поверхность был извлечён мешок с продуктами. Лёха начальника ждать не стал. Схватил мешок и планшет и шустро перебрался обратно. Кинул всё к костру и вернулся. Викторыч к этому времени уже забрался на кабину, порылся в мешке с керном, достал оттуда непочатую бутылку водки, всю заляпанную бурой жижей. Зубами сорвал шляпку, сделал пару глотков, спустился к Лёхе с бутылкой в руке.
– Л-л-лёх-х-а-а! Д-д-дав-вай глотни и за ящ-щ-иком н-н-ырять буд-д-ем…
– Викторыч! Шёл бы ты… Один достану.
– Хрен! Он т-тяж-жёл-лый и уп-п-пора н-ногами н-нет. Глуб-б-боко…
– Викторыч! Уйди от греха! Дай пузырь – глотну, а ты марш на берег!
Лёха отобрал бутылку, сделал глоток, влез на кабину, уступив дорогу старшому, и, повернувшись к берегу, заорал:
– Укарбайчик! Подь сюды!
Старшой, пока Лёха орал, уже добрался до берега, трясущимися руками быстро напялил на себя штаны и куртку. Натянув болотники, сел к костру. Роман, что всё в жизни делал неспешно, пошёл по лесинам с осторожностью, словно по минному полю. Дойдя до Лёхи, тоже пригубился из початой бутылки. Затем мужики, примастачив заветный пузырёк торчком между труб, с уханьем влетели в воду, отталкивая руками от себя снежно-ледяные глыбки, что плавали возле вездехода. Вскоре мокрый ящик был водружён на лесины, ещё чуть – и доставлен к костру. Таким же образом, ныряя по очереди, из кабины извлекли котелки, ведро, рюкзаки, пару топоров, рулон полиэтилена, спальники с палаткой…
Викторыч чуть не утоп от сведённой судороги в ногах, уже пузыри пускать начал, когда хапнул его Лёха за отросшие в тайге волосы и, подтянув к себе, за подмышки выволок на брёвнышки.
Сняли с крыши вездехода-утопленника бочку с соляркой. А вот мешку с керном действительно была хана. Едва старшой поднял его, как на босые ноги потекла бурая жижа, и ясно стало всем, что образцы размыло в кашу.
Перетаскав вещи поближе к огню, наскоро мужики перекусили тушёнкой, стали сушить спальники и палатку, распялив их на деревянные рогатины. Из мешка с продуктами от воды не пострадала только пара луковиц, банка со сгущёнкой, банка кофе и макаронные загогульки, упакованные в два полиэтиленовых пакета. Остальное всё перемешалось и слиплось в один комок: гречневая крупа, сигареты, сухари… А мешочки с солью и сахаром были отполосканы течением не хуже стиральной машины. Чайная заварка намокла, взбухла и превратилась в неприятный ком черного цвета.
Славка в делах участия не принимал. Обтесав себе чурбачок, пристроился возле костра и сидел на нём до самой полуночи, убеждая себя, что поступил правильно. Купаться в ледяной воде – это не шуточки! Можно на всю жизнь простатит схватить. Детей если не будет – полбеды. А если нестоячка схватит? Что же он – в двадцать три года полным импотентом будет? А как же Люся? Виданное дело – из-за каких-то образцов человека здоровья лишать! На будущий год экспедиция снова бригаду пришлёт, ещё забурку сделают. И все дела….
Славку никто не беспокоил. Кинул ему молча Лёха в коленки банку с тушёнкой, мокрый спальник – и всё.
Викторыч с Романом натаскали воды, сварганили в котелке типа супчика, набухав туда тушёнки, бросив загогульки и обе луковицы. В ведре сварили кофе, приправив его усохшей прошлогодней брусникой. В банке со сгущенкой прокололи две дырки и посасывали поочередно, прихлебывая остывающим кофе.
Лёха поставил просохшую палатку, нарубил лапника, раскатал по земле полиэтилен, сверху положил мохнатые еловые ветви, потом спальные мешки. Бригада, выезжавшая вместе в поле уже третий сезон, поужинала за полночь и, подкинув в костёр бревно потолще, пошла спать. Мужики улеглись рядышком друг с другом, чуть не в обнимку. Намаянные по горлышко, с дополнительными градусами в крови, ещё поржали с полчаса над собственным приключением, не кичась своим мужеством, не считая сделанное подвигом. У них просто работа такая… И уснули быстро, с чистой совестью, не отягощённой ни трусостью, ни предательством. Оттого и спали крепко, словно младенцы.
Лёхе и Роману снились ядрёные бабы, тёплые, манящие. Старшой видел во сне незнакомку. Наклонилась к нему синеокая красавица, поцеловала в губы, шепнула: «Я молилась за тебя. Потому и живой… Женись на мне!»
Наутро, хлебнув горячего кипятка, сложив вещи в рюкзаки, укатав палатку, отправилась одиннадцатая бригада в обратный путь. Шли они к стационарной буровой четверо суток.
Слава из бригады ушёл. Вскоре уволился из экспедиции совсем. Никто не хотел с ним работать.
Через девять месяцев жёны Ромы и Лёхи родили почти одновременно сыновей.
А ещё через год парни лихо отплясывали на свадьбе у Викторыча. Старшой лучился от счастья и крепко обнимал синеокую красавицу.
К оглавлению...
