«Немецкие сказки» (сборник) Дмитрий Аникин

КОЩЕЙ

Кощей

Смерть моя незнамо где:

не на ветре, не в воде,

не в земной какой породе

и не в огненной свободе.

Смерть свою не знаю сам,

всем, кто хочет, жизнь отдам –

всем бродячим, перехожим,

на убийц моих похожим.

Ходят-бродят, не берут,

с каждым шагом больше врут

о бессмертии, коварстве,

о моём подземном царстве,

ходят, бредят об игле,

заключённом в острой зле,

в сильных пальцах сталь пытают,

закалённую ломают!

Ходил по дальним дорогам Иван,

то ли счастья искал, дурак,

то ли смерти!

А Русь большая, тут, кого ни встретишь,

в кого ни стрельнёшь,

всяк пригодится.

Идёт медведь, ревёт медведь,

стреляй красавцу в правый глаз –

стрелы зазубренная медь

медвежьей гибели как раз!

Летит орёл, парит орёл –

пусть оперённая стрела

взлетит, пусть клюв её тяжол

полёту прошибёт крыла.

Бежит по лютым дебрям волк –

пусть арбалет за ним следит

и в нужный миг натужно – щёлк! –

болтом к дороге пригвоздит.

По глуби вод плывет осётр –

пусть сквозь течение реки

стрела послушная скользнёт,

пронижет жабры, плавники.

Погоди стрелять! Для смерти

слишком рано, пусть потерпит,

чтоб бессмертного прибрать!

Надо думать, не стрелять!

* * *

Сломим силою медвежьей

весь вещей порядок прежний,

чтоб размах орлиных крыл

небо, солнце заслонил.

Волк, служащий хищной воле,

вмиг догонит ветер в поле,

из морских глубин осётр

клад-сокровище спасёт.

* * *

Пригодятся те и эти,

бесполезного на свете

не бывает; если б знал,

больше в свиту понабрал!

Зачем он ищет смерти. Не своей,

Кощеевой? А как же не искать,

когда вся жуть, вся тьма крестьянской жизни

Кощеевыми кознями для нас

устроены. Все говорят о смерти

бессмертного как о последней, верной

надежде. Каждый встречный-поперечный

советует: есть дуб у синя моря…

По стране измождённой, бесплодной

ходят слухи – и каждый о том,

что прельстилась мать, бывши свободной,

Русь кощеевым вечным седлом.

Ходят слухи по нищей отчизне,

что над золотом чахнет Кощей,

виноватый, шат, в дороговизне

жизни, каждый год только тощей.

Ходят слухи о подвиге светлом,

то ли будет, а то ли он был:

о Кощеевой гибели ветром

весть доносится с дальних могил.

Они находят дуб. Наверно, этот:

могучий ствол, раскидистая крона

и слева сук – корявый, толстый, длинный,

не надо строить виселицу. Видят –

сундук на четырёх цепях висит,

качается.

И пошла у них работа:

зверь и птица, рыба и

зверь – великая охота

неба, моря и земли!

* * *

Лишь коснулся парень дуба –

рухнул дуб. И вот к ногам

жмётся заяц, его шуба

с треском рвётся пополам,

утка серая с испуга

выпорхнула; как спаслась,

так сейчас же в руки другу

золотым яйцом снеслась.

Звонко-тонкая скорлупка

просияла, а потри –

защищённая так хрупко,

острая игла внутри.

* * *

А помощники лихие –

дыбом перья, чешуя –

подступают, роковые,

будто страхи бытия!

Игла в руках. И надо постараться

запомнить ощущение победы,

такого торжества уже не будет.

Рассказывай о нём всем любопытным,

придумывай поэзию себе…

Чего ещё ждать? Так сжимает,

что хрустнет, звук, будто её

как раз подпилили. Ломает,

ушко иглы и остриё

налево-направо бросает.

Окончивший дело своё,

он странное вдруг ощущает

у сердца, в груди колотьё.

Каждый только за своею

смертью гонится, и как

схватит, так ломает шею,

упадает ниц дурак.

Кощей

Новый готовлю сундук, заряжаю крикливую утку,

серого зайца, яйцо и вздыхаю над острой иглою:

«Чьим ты насытишься временем?» Ходят герои по миру,

вёрсты великие мерят, всё ищут Кощеевой смерти.

А не найти меня трудно, сюда сведены все дороги,

к дубу…

Годы тех, кто погибает, кто полного срока не прожил,

я прибираю к рукам. Для меня они гибнут, своею

силой питают меня. И, пока не скудеет народа

правда, являются люди – их тысячи тысяч – на подвиг.

Ходят слухи, что жив он; всё чаще

в разговорах тоскливых все мы

вспоминаем, что истинно наше

было время Кощеевой тьмы!

И находятся люди, готовы

лучше всяческой жизни на смерть,

отправляются – снова здорово –

тот же путь, что до них, претерпеть.

НЕМЕЦКИЕ СКАЗКИ

1. Зеркало

По галереям, по залам дворца

шла королева, бледнела с лица,

горничных вон прогнала из палат,

сдёрнула с зеркала чёрный креп-плат,

дунула, плюнула, чтобы стекло

ожило, женское чуя тепло.

Королева

Зеркало, зеркальце, молви скорей:

есть ли кто краше меня, кто белей,

в дебрях лесных или в дали морской

есть ли такая, кто застит свет мой?

Разве моей несравненной красы

кончено время, пробили часы?

Зеркало

Ты, королева, прекрасна собой,

но есть красавица в чаще лесной –

та, кто и краше тебя и белей,

втрое прекрасней и вдвое юней;

голос её как лесной ручеёк,

стан её тонок и волос лего́к.

Власть посылает по миру гонцов,

скачут и рыщут по чащам лесов –

найдена дева в трущобе лесной;

ей королева шлёт дар дорогой –

пояс цветной, колдовством напоён,

насмерть удавит красавицу он.

Сделано дело – девица мертва,

сквозь тело-плоть прорастает трава,

в кости её дует ветер, поёт

о красоте, что на свете живёт.

Снова берёт королева стекло –

радостно сердцу, руке тяжело.

Королева

Зеркало, зеркальце, молви скорей:

есть ли кто краше меня, кто белей,

в дебрях лесных или в дали морской

есть ли такая, кто застит свет мой?

Разве моей неземной белизны

тьма прикоснулась, черты не ясны?

Зеркало

Ты, королева, прекрасна собой,

но есть красавица в дали морской –

та, кто и краше тебя и белей,

соль убелила и пена морей,

волосы девы текут как вода,

голос её слышать людям – беда.

Власть посылает в моря моряков,

им посылает попутных ветров –

найдена дева средь бездны морской,

вновь королева шлёт дар дорогой,

шлёт черепаховый ей гребешок –

прядь заколов, упадёт на песок.

Сделано дело – девица мертва,

рыбам убежище грот-голова,

кости кораллами стали, и в них

будет утеха красавиц живых.

Снова берёт королева стекло;

что было горя, бесследно прошло.

Королева

Зеркало, зеркальце, молви скорей:

есть ли кто краше меня, кто белей,

в дебрях лесных или в дали морской

есть ли такая, кто застит свет мой?

Я ли не делала дела тебе?

Есть ли ещё, кто помеха в судьбе?

Зеркало

Ты, королева, прекрасна собой,

но есть красавица рядом с тобой –

та, кто и краше тебя и белей,

кто заберёт себе свет твоих дней,

кто в твоей воле не станет ходить,

кто может мачеху со свету сжить.

Знает сама королева пути,

будет сама королева идти

с яблоком – цвет-наливное – в руке,

с яблоком к ней, а от ней налегке;

с ядом сгустеет пусть девичья кровь,

пусть не разбудят ни страх, ни любовь.

Кончено с нею – девица мертва,

в деле своём королева права;

тело положим в хрустальном гробу,

нечего юной пенять на судьбу,

смотрит, недвижная, в чудо-стекло –

в то, что накрыло её тяжело.

Новой хозяйке, стекло, послужи,

правду заветную ей расскажи.

Зеркало

Есть королева, прекрасна собой,

замок высоко стоит над страной,

новое зеркало нынче у ней –

вот кто и краше тебя и белей!

2. Румпельштильцхен

Ткётся золото благое,

из соломы тку гнилой –

будет жёлтое такое

и тяжолое собой.

Все долги страны покроет,

и построят на него

храм, где мёртвого зароют,

мне ж ни места, ни чего…

Королевскую темницу

укрепят и обновят –

стонет там душа-девица,

где меня не заточат.

В городе горо́дят рынок,

покупают, продают,

мне ж для свадьбы, для поминок

криво сыплют, мимо льют.

Кремль-дворец себе воздвигнет

государь, там соберёт

стар и млад, чье имя кликнет.

А моё не назовет!

3. Молодой вор

Сын

Отпусти меня, батюшка, учиться воровскому ремеслу,

виду денег и их числу,

карманной ловле,

непокупной торговле,

тайному знанию,

других пониманию.

Старый вор

А ремесло наше почти что свято,

потому что в рай не пройдёт богатый,

а мы размечем по всей земле

груз, чтобы порхать навеселе

к райским кущам

всем

неимущим.

Отец

Тихим сном я спал –

ангел мне предстал,

ангел говорит:

сыну путь открыт

не в поля земли,

не на корабли,

не иглой колоть,

не целить кость-плоть,

не просить на хлеб

и не править треб.

Есть невидный труд,

воры парня ждут.

Прошли годы.

Отец

Научился, сынок?

Сын

Научился, батюшка.

Я стану птицей-соколом!

Я стану псом породистым!

Я стану конём вороным!

Пойди на базар, найди

людей молодых, понимающих,

с талерами людей,

цену ломи несусветную –

заплатят, лишь завидущие

глаза о меня побалуют,

сердцем ко мне прилепятся, –

продай сыновий подарочек.

Одно, батюшка, крепко-накрепко запомни:

Только не отдавай им клетки!

Только не отдавай ошейника!

Только не отдавай седла!

Отец

Сто монет за сокола.

Двести за пса.

Пять сотен за жеребца вороного.

Сын

Сокол полетит высоко –

не увидит птицу око;

кувыркнусь разок-другой

в воздухе – и ну домой,

там о землю птицей пряну,

человеком с твёрдой встану!

Пёс залает, побежит,

заяц в поле задрожит –

цапну воздуха пустого,

побегу домой дорогой,

о родной порог споткнусь –

человеком обернусь!

Покупатель

А не бывает того,

чтобы продавали коня,

а сбруя отдельно шла, –

ты по рядам пройди,

ты кого хошь спроси!

Обычай торговый,

не старый, не новый.

Сяду в седло и поеду,

а ты меня не преследуй!

Сын

Прощай, батюшка.

Отец

Прощай, сынок.

4. Глупая жена

Умна моя жёнушка, прочих умней,