КРАТКОЕ ПОСВЯЩЕНИЕ ЛУНЕ
Луна мне непонятна. Я отвык,
глазами прожигая дырку эту,
пытаться разгадать её секреты,
бо наступило время забулдыг,
и разрослось величие бомжей,
а им, наверняка, – она видней…
Она – смотрящая, чтоб ночь была светла,
она, стыдящаяся нас, торчит за тучей
и в эти дни хоть вой. Я промяучу,
увидев, как забытая метла
на штрафстоянке мучает загадкой
гаишника, играя с оным в прятки.
Ну как не исцарапали тебя
все эти аполлоны, луноходы,
все эти групповые культпоходы,
вонзаясь, щупая, и сладостно скребя?
Непроницаема и кратерами зырит.
По-своему со звездами колдырит…
Но как, Луна, я благодарен Вам
за блеск глазищ любимой, ночью в клочья
вдруг разорвавшей всё и раскурочив
всего, всего, скорей – напополам!
За краткий блик на дуле автомата.
За всех, кто в этом свете был когда-то.
* * *
Ночь. Ветрище. Я на гребне света,
на вершине рая, парадиза;
так в антракте юная актриса
не боится в толчее буфета.
Сапожком не дрогнет и камеей
на изгибе шеи и в сомненьях,
ночи шелест не за плащаницы
трепет принимает, а мужчину
молча обнимает и жалеет.
Ночью греет мысль о смысле утра.
Ждут расстрела утром и базара.
Гимна мудро ждут. К утру от жара
остывает знанье Кама-Сутры.
Узнают по тяжести обоймы
жизнь. По свежести бокала – яд.
Те, кто смазали, твердят – не больно...
У кого не дрогнуло – молчат.
В БЛИНДАЖЕ СВО, ГДЕ ПЕЛИ ВЕРТИНСКОГО
Слагай из бездны слов мотив извечный,
там есть аккорды: Бог, любовь и страх.
Там поезд в лоб, и вовсе он не встречный,
бои там на невидимых мечах.
Заглядывай почаще в резонатор,
что вечностью когда-то назовут.
Ты просто шепота неслышный реставратор,
– и это хорошо. Ты шут и плут.
Ты плуг, что режет землю поперек.
В пластах – монеты Рима, пустяки,
истории прозрачной костяки…
Всё впрок. Все, что сегодня – впрок.
Ты плут, что бродит пальцами вдоль лада,
где звуки то в гостях, а то и вне,
там в щедрости твоей всё в тишине,
а то отдача, будто от приклада.
Мы победим. Ты тоже победил.
Кто первый подпись, там, где век не смыл
поставит, чтобы враг нас не забыл?
Так напиши
– «Вертинский. Я здесь был».
Патронами наполню магазины:
мелодий бесконечную бобину…
* * *
Скорей всего был день седьмым в неделе.
Был день... Да к черту день – был год такой,
зарезавший себя под выходной,
распластанный в запекшейся постели.
Был год такой. Еще с утра смурной.
Кисель и мякоть воздуха слепили
какой-то недописанный эскиз.
Сквозь кальку проступали сверху вниз
и наискось движения рептилий,
а может быть, худых локтей в парной.
Да что там год – вся жизнь была такой!
Обрывками газеты расползалась,
но что-то в ней как-будто узнавалось,
так брата признает в толпе немой:
по плотным, замороженным губам,
по плеску стиснутого в глубине прибоя,
и проступает сквозь туман другое,
как юшка с хлебушком и кровью пополам.
Да что там жизнь1 Я сам в себя влетел
с разбегу. Будто грач в разгар погони
о лобовое. Брызнули ладони.
И ветер суматошное запел.
И бесконечно длилась та неделя...
* * *
Вот осень. Приближение полей,
деревья раздевают молча боги.
Поля глядят в пространство площадей,
что с точки зрения полей – убоги.
Природа смотрит город и молчит.
– Ну, как вам, бледнолицым, здесь живется?
Мы – под единым обитаем солнцем.
Все вместе превращаемся в гранит.
В твердь, что размочит только океан,
швырнув моллюсков вам на подаяние,
раскаянье – ответ на понимание.
Боюсь, останутся боец и графоман.
Так граффити, измотанный дождем
сползает вниз на гордые асфальты,
где желтый, перемешанный с базальтом,
смывает нас с накопленным шмотьем.
А далее – зима, зима, зима...
Пусть снятся мужикам иные горки,
да осенью дышащей закрома,
да голубеет газ в людских конфорках.
ПЕРЕЧИТЫВАЯ ФРАНЧЕСКО ПЕТРАРКУ
«И понеся великую потерю
Под небом ненадежным я спросил:
Во что ты веришь, сердце? В Бога верю, –
Сказало сердце, – из последних сил»
Петрарка. Триумф вечности.
Перевод Владимира Микушевича
Почувствуй вдруг себя совсем извне:
твой выдох, растворившись в синеве
падет на купол Покрова на Нерли
вдали от тех дождей, что над Нью-Дели.
И всё вдруг станет ценным в биографии,
от дыма сигарет до эпитафии…
Так, вдоль домов и рвов средневековья
шагаешь, щупая ушами многословье,
И, чувствуя кострищи инквизиций,
рассматриваешь Босха морды, лица…
Как хорошо, что рвань твою из глотки
не принесут сюда из Леты лодки.
Найди переходник в иной портал,
где кто-то, ощутив тебя, узнал,
где атом выдоха присутствует незримо,
где всё по новой и неповторимо,
где ты, не слипшись жвачкою под вечер
неспешно ищешь огонек для свечки..
* * *
Знаешь, нынче какой-то ветер
сумасшедший до немоты...
Утром встанешь – ничто не светит,
Но зато у меня есть ты...
Вдруг задует со всех сторон,
разбегутся цветы и звери...
Скажешь ты, безраздельно веря:
«Но зато у меня есть он...»
* * *
Смотрите, плачьте – стали двери уже:
так осень вновь примеривает стужу,
так кособочатся усталые дома,
с надеждой разбирая закрома.
А листья кружат, будто оберег
любимою пластинкой из винила,
покуда в этот сумасшедший век
у времени еще хватает силы…
* * *
Поэты не должны общаться.
Ну, разве только за столом:
поговорить о том и сем,
не льстить, не врать, не обниматься.
Один прикуривал от спички,
другой от свечки,
третий – в хлам:
делил себя напополам
от Царского до Черной речки.
А я китайской зажигалкой
смотрю в их лица не вприщур.
Пора, пора на перекур,
чтоб не закончить дело свалкой
и чтить величье кракелюр.
Чтоб выйти в тамбур: ночь светла,
пасутся лоси, спят тюлени….
Лишь пОезда хрустят колени
меня меняя добела.
К оглавлению...
