Прекрасной Ксюше Божко,
которую мы когда-то
в Новоалтайском художественном училище с любовью называли –
наша Мать или просто Мама…
01. Моя сумасшедшая подруга
Гигантская фигура с огромным круглым животом уходила головой в густые облака. Вздымаясь над испуганно притихшим Нижнесибирском, она была выше всех его многоэтажек. Картина, предстающая взгляду, напоминала жуткий голливудский фильм-катастрофу, где несчастная Годзилла, наверное, закомплексовала бы по поводу своих невзрачных размеров по сравнению с этим исполином. Да и сам Нижнесибирск, казалось, стыдливо съёжился и стал будто бы ещё меньше и провинциальней.
Если вы спросите: а на что всё это было похоже? Постараюсь ответить образно… Ну вот, например, если бы солдатика из игрушечного набора для мальчиков приладили бы на самую верхушку муравейника. Так что попробуем взглянуть на монумент глазами муравьишки. Или, может, как если бы известную работу античного скульптора Лисиппа «Геркулес Фарнезский» поставили посреди игрушечного города, сделанного из конструктора «Лего». Ну вот как-то примерно так…
Бородатую гипсовую голову сего легендарного мужа совсем недавно штудировали наши герои на уроках рисунка в художественном училище. Однако в отличие от обнажённого мускулистого грека это чудовищное «нечто» было – живым! Оно шевелилось, вертело головой где-то там высоко в облаках. А ещё оно было одето в платье, а значит, скорее всего, это была всё-таки женщина. Но, обо всём, как говорится, по порядку…
Ксюша посмотрела в переулок где вдали виднелся Янкин дом, это была, гармонично вписанная в серый и столь же унылый пейзаж, ничем не примечательная хрущёвка. Хотя – нет, она, конечно же, была примечательна, но исключительно тем, что в ней когда-то жила Янка. Вы, наверное, вздрогнули, решив, что речь идёт о погибшей подруге? Не бойтесь, Янка и сейчас жива… если прозябание в психбольнице вообще можно назвать жизнью.
Вдруг Ксюша заметила, что с лестницы, которая спускалась в общедомовой подвал прямо на неё, ощерившись и угрожающе рыча, поднимался большой чёрный пёс. В какой-то момент ей показалось, что в его приоткрытой пасти откуда стекала слюна сверкнул золотой зуб.
«Боже, это что за наваждение! Неужто кто-то додумался – вставлять животным искусственные зубы?!» – промелькнула в её голове мысль, которая показалась настолько несуразной, что Ксюша даже мотнула головой, словно пытаясь отогнать её от себя.
Девушка на секунду замерла от страха и словно на автомате подняла с асфальта обломок кирпича, которым соседи частенько подпирали железную дверь подъезда, когда хотели оставить её открытой. Ксюша, не чуя от страха ног, попятилась в сторону, к дорожке, ведущей из двора.
Зверь, к счастью не последовал за ней, а чувствуя угрозу, исходящую от кирпича в её руке, пристыженно поджав хвост растворился в полутьме подвального спуска. Ни на секунду, не отрывая тревожного взгляда от входа в подвал, Ксюша свернула за угол дома.
Только здесь на людной улице, среди спешащих по делам прохожих девушка почувствовала себя в безопасности. «Надо родителей предупредить, что около нашего подвала эта агрессивная зверюга обитает. Так ведь она и цапнуть кого-нибудь может или ребёнка напугать» – переведя дух подумала она и выбросила обломок кирпича в траву.
Ксюша тяжко вздохнула, глянула на тёплые огоньки окон своей квартиры на третьем этаже и пошагала к автобусной остановке, её мысли вновь вернулись к подруге и её странной неизлечимой болезни, а о происшествии с враждебной собакой она тут же благополучно забыла.
Почти всю школьную и потом и училищную жизнь они ходили к этой остановке вместе с Янкой, ведь и в обычной и в художественной школе учились в одном классе. Лишь училище, в которое они поступили единовременно, разделило их по разным направлениям: Янка пошла на живописное отделение, а Ксюша на дизайн.
Даже в детском саду их кроватки стояли рядом и на ненавистном тихом часе можно было тайком держаться за руки и улыбаться, выглядывая из-под одеял. Ксюша не могла и припомнить какой-то период своей жизни без лучшей подруги.
Разлуки начались весной на первом курсе, когда Янка впервые попала в клинику. В их маленьком городке невозможно было долго скрывать секреты и вскоре все узнали её ужасный диагноз. Нынче Янка лежала в больничке уж слишком долго, и, похоже, что третий курс окончить ей так и не доведётся.
В этом году Ксюша всю долгую осень и ещё более долгую зиму проделывала путь до художественного училища в одиночестве. В автобусе конечно можно было часто встретить кого-нибудь из группы. Например, услышать громогласный вопль Мишки Цесарского, что сквозь привычную утреннюю толкучку во всеуслышание советовал зычным баритоном: «Мать, к грудям не подпущаа-аай!»
На что скептически настроенная против Цеса Лора (ещё одна постоянная попутчица и однокурсница) скорее всего, по своему обыкновению, лишь презрительно хмыкнет: «Дурак ты, эт-самое, или где!» Но, без Янки любые шутки и даже самые острые приколы общепризнанного остроумца Цесарского казались пресными и беззубыми.
В последнее время Ксюша весьма увлеклась гаданием на картах Таро, но как бы она не выкладывала на Янкино будущее или настоящее, каждый раз выпадала Десятка Кубков в прямом положении, а по всем значениям это был настоящей гимн любви и счастья. Ну какая скажите на милость может быть любовь, да ещё и со счастьем в психушке взаперти по соседству с идиотами? Или подружка, забыв все свои ужасные прошлые страдания по пропавшему мутному Сашеньке, заприметила себе там молодого врача?
Да, в училище все называли Ксюшу – Мать или Большая Мать, реже просто Мама и только Янка всегда называла её по имени. Нет, не подумайте, Ксюша была вовсе не против такого ласкового и родного прозвища. Частенько она обнимала своих «цыплят»-одногруппников приговаривая: «Ди́тятки мои неразумные». Ксюша понимала, что почётное звание сие, по версии Цесарского «Мать уродо́в русских », получила она не столько за высокий рост и крупную фигуру, сколько за широту души и добрый нрав.
Начало мая в этом году выдалось дождливым и вовсе не ласковым. Утро хмурилось и больше напоминало безнадёжный октябрь. Надвинув капюшон Ксюша ещё раз вспомнила Янку, а именно, то как она всегда легко не по погоде одевалась, словно, не замечая холода и пронизывающего ветра, что гулял по их унылым дворам в любое время года.
«Да, я вот сейчас в своей любимой белой куртке, а Янка бы точно выбежала в свитере или жилетке на рыбьем меху» – беззлобно усмехнулась Ксюша и, заприметив подъезжающий к остановке автобус хотела уже рвануть к нему во весь опор, как вдруг…
Вдруг, что-то будто вспыхнуло перед глазами. Словно перед самым лицом взорвалась петарда. Ксюша отпрянула назад. Чуть поодаль она увидела картину столь дикую и одновременно реальную, что не нашла для себя ничего лучше, как, резко отбросив на мокрый асфальт большую сумку и свежеобтянутый ватманом планшет, судорожно закрыть лицо, словно зажимая кровоточащую рану. Несколько случайных прохожих с удивлением обернулись на неё и тут же растворились в повседневной суете городского утра.
Автобус ещё какое-то время подождал растеряшу, что встала как вкопанная перед остановкой разбросав свои вещи. Водитель, видя, что та не спешит, решил более не дожидаться и сердито закрыв двери медленно двинулся по накатанному маршруту.
Ксюша нерешительно отняла ладони от лица с ужасом глядя куда-то вверх, словно, не веря в происходящее. Она даже попыталась прийти в чувство несколько раз ударив себя по щеке. Но ничего не менялось.
Облокотясь на крышу девятиэтажки, как на подоконник перед Ксюшей, уходя головой в заоблачную высь стояла гигантская фигура Янки. И да, действительно и в этот раз подруга была снова одета не по погоде легко, в какое-то белое платье без рукавов, коим можно было бы, наверное, накрыть весь их спальный район: «Всем спать!»
По улице сновали люди, ватаги школьников торопились в классы, по шоссе в несколько полос двигались автомобили, и никто из них не замечал этакой живой громады. Ксюше хотелось крикнуть показать всем на великаншу. «Но ведь если закричать запаниковать, то люди точно подумают, что сошла с ума. Может, это всё-таки призрак, игра подсознания? Или я просто умом поехала? Наверное, от Янки заразилась?» – мысли путались прыгали теннисными мячиками в голове, а фигура колосса (или всё же «колоссихи»?) всё не исчезала. Ксюша интенсивно помотала головой словно пытаясь стряхнуть с себя адское наваждение.
Если это был призрак, то он был бы прозрачным и сквозь него просвечивали бы дома и деревья, а тут нет – стоит огромная живая тётя ростом выше старых тополей на аллее, выше домов. В том, что это была именно гигантская Янка, не было никакого сомнения, Ксюша в любом виде всегда узнала бы её. Самое страшное то, что видение явилось посреди бела дня только ради неё – Ксюши! Это стало понятно, ведь великанша чуть склонившись вынырнула из облачной завесы и пристально смотрела именно в её – Ксюшино лицо. Дьявольская галлюцинация дружески ей кивала, а в подтверждение ещё и указала на обомлевшую Ксюшу гигантским пальцем величиной с только что уехавший автобус.
Хорошо ещё, что этакая махина не предпринимала попыток шагнуть навстречу крошечной подруге. В этом случае беда была бы неминуема: неосторожно раздавленные под смертоносной ступнёй «игрушечные» автомобильчики, глубокие ямы в асфальте от шагов «Голиафа», оборванные провода, сотрясение и обрушение зданий и, наверняка, человеческие жертвы.
Видимо подозревая, какие необратимые последствия повлечёт за собой любое её передвижение, большая Янка смирно стояла на месте, опершись на несчастную, придавленную ужасающим локтем девятиэтажную общагу сельхозинститута.
Набравшись мужества Ксюша решилась посмотреть в лицо своему страху, точнее в огромное лицо, явно жаждущее её внимания. Тут ещё одним удивительным открытием стало то, что Янка двигалась словно в очень замедленной съёмке, оставаясь на месте она плавно переминалась с ноги на ногу, медленно с какими-то неожиданными рывками кивала головой, а её широченный рот раздвигался в кошмарной улыбке слишком долго почти минуту.
Казалось, что фантастический фильм крутят на старой видавшей виды плёнке, на старинном киноаппарате, что не может показать движение героев на нормальной скорости, а тянет фильм в замедленном темпе, частенько перепрыгивая кадры в местах многочисленных склеек.
Меж тем Янище-чудовище явно обрадовалось тому что Ксюша осмелела и начало кричать ей что-то со своей высоты. Рот величиной с боинг неспешно, но с неизменными рывками трансформировался, однако звук, который должен был из него извергаться, видимо, тоже слишком запаздывал. Казалось, что крик девушки столь неординарных размеров может прозвучать как гром, а звуковая волна запросто снесёт пол-улицы. Но вместо этого изо рта великанши совершенно беззвучно как круги по воде пошли, словно сотканные из воздуха окружности. Их очертания хорошо читались, потому как всё, что попадало в зону их толстых ободков искажалось как в кривом зеркале.
Ксюша съёжилась и приготовилась быть сбитой с ног звуковой волной. Воздушные круги уплотнённого воздуха с тяжёлым бульканьем лопались, взрываясь и распадаясь не достигая Ксюши. Вместе с этими взрывами содрогалась земля и весь город, стоящий на этой земле. Однако не было возможности расслышать и понять, что же хотела донести большая Яна. Кроме треска, свиста и ощутимых толчков как от землетрясения никаких вразумительных звуков Ксюше распознать не удалось.
С последней ударной волной у Ксюши заложило уши и виски пронзила острая боль. Она зажмурилась, сжала голову ладонями и согнулась будто от удара в живот, ожидая всемирного апокалипсиса.
Видимо, понимая, что мелкая подружка, величиной с жука, что копошится где-то там далеко внизу, не слышит важных слов, великанша стала медленно наклоняться, протягивая к ней страшную ладонь. Циклопиха явно намеревалась схватить дрожащую всем телом девушку. Кто ж её знает, может, она и раздавит случайно, не рассчитав свои нереальные силищи. Гигантская ладонь человека-горы, закрыв уже полнеба медленно рывками приближалась.
«Что ты делаешь?! Сейчас же прекрати! Ты разрушишь весь город! Раздавишь меня, не тронь!» – хотелось крикнуть Ксюше, но вместо этого она, онемев, зажмурила глаза и приготовилась быть схваченной страшной ручищей.
В её голове как будто бились маленькие воробышки и рвались в панике на волю. «Какая нелепая и дикая смерть – быть раздавленным лилипутом в руке Гулливерши, только потому, что та хотела ему что-то сказать!» – прыгали в Ксюшиной голове испуганные мысли. Она сжалась подобно пружине в ожидании чего-то необъяснимого и неизбежного…
Но прошла минута… две…
Ничего не происходило.
Ноги не отрывались от земли.
Гигантская жменя не стискивала беззащитную жертву.
Когда же головная боль ослабила хватку, девушка с опаской приоткрыла глаза и с удивлением увидела, что никакая орущая верзила родимой сторонушке больше не угрожает. Неминуемая смерть букашки, раздавленной в великанском кулаке, тоже отступила.
В городе текла до обидного обычная жизнь. В непросохших от ночного дождя лужах мокли тополиные серёжки, напоминающие большое скопление светло-зелёных гусениц, покрытых лиловыми бородавчатыми пупырышками. Плыли по дорогам транспортные вереницы, спешили на работу наивные пешеходы, не заметившие всех ужасающих странностей этого майского утра. За сельхоз общагой больше не маячило гигантского женского силуэта, подпирающего головой небесную твердь. Даже сами облака куда-то развеялись и небо сияло теперь свежим церулеумом , как и положено в мае.
На остановке оливковый азиат торопливо сыпал словесной тарабарщиной в телефон. Большим джипом рулила девушка-Барби с надутыми губками, не подозревая что минуту назад над их городом висела неимоверная опасность, масштабы которой не приснятся ей даже в самом страшном сне.
Вот теперь понятно, почему мне на вчерашнем вечернем раскладе Таро выпала карта «Дурак», была у меня одна сумасшедшая подруга, а теперь мы два сапога пара – обе с ума спрыгнули.
Забравшись в припоздавший автобус Ксюша по привычке ушла на заднюю площадку где удобнее всего было ехать с таким негабаритным грузом как планшеты. Никого из знакомых училищных братанов в салоне не было, все они, видимо, уехали вовремя. Ксюша очень не любила опаздывать, но сегодня всё шло не по плану. Она стала разглядывать сквозь забрызганное грязное окно: проплывающие дома, деревья, автомобили, бегущие по тротуарам живые цветные пятна-пешеходы. Привычная картина повседневной жизни за автобусным окном немного успокоила её и вернула в нормальное русло. В голове Ксюша уже принялась накидывать варианты оправданий для своей задержки.
Ярко разукрашенная кондукторша с длиннющими наращёнными ногтями, насквозь пропахшая табачным смрадом, сердито взглянула на Ксюшин планшет. Но отрывая билет, героически сдержала клокочущее внутри негодование. После чего молча с надменным выражением лица отвернулась, продвигаясь вглубь живой пассажирской биомассы. Ксюша проводила её взглядом, с удивлением зацепившись за внушительных размеров зад, обтянутый трикотажными штанами, что едва не трещали по швам.
Не замечая удивления пассажиров что вместе с Ксюшей недоумевали как возможно со столь широкой кармо́й сутками плавать в переполненном транспорте, кондукторша двинула вдоль салона не забывая демонстрировать свои сверкающие ногти, что вместили в себя все возможные изыски маникюрного мастерства. Её мощная фигура, словно ледокол прокладывала фарватер в людском месиве, не забывая оглашать салон трубным гласом требующим немедленной оплаты.
Вдруг вдали у самого окна Ксюша увидела знакомое лицо. Это был Игорь Гвоздев, бывший Янкин жених. Бедолага волочился за той бесконечно долгое время, кажется, с самого первого курса. Но всё было безрезультатно. Безумная подруга жила в какой-то своей выдуманной реальности, не замечая страданий хорошего красивого парня. А тот ждал её после занятий, слоняясь в училищном дворике и в слякотную весеннюю распутицу и зимой длинными морозными вечерами. Ксюше было жаль парня, она даже в глубине души осуждала подругу за столь чёрствое обращение с влюблённым молодым человеком. Но сердцу, как известно, не прикажешь, и Янка продолжала страдать и искать своего Сашеньку, а Игорь Гвоздев продолжал следовать за ней словно тень.
Но вот ещё прошлой осенью, Ксюша стала замечать нечто новое в поведении Игоря. Казалось, что плюнув, в конце концов, на неприступную гордячку, он стал больше времени и внимания уделять ей – Ксюше! Сначала она решила, что ей это лишь показалось: Гвоздев просто из вежливости приносит им два одинаковых цветочка, дарит им два одинаковых шоколадных батончика…
Однако, когда Янку упекли в больницу и всем стало понятно, что это, вероятнее всего надолго, Игорь Гвоздев не перестал посещать так полюбившийся ему дворик художественного училища, только провожал он теперь одну Ксюшу. По дороге он веселил её, рассказывал о своей жизни в универе: о том, что возобновил занятия борьбой и подключился к подготовке КВНовской команды своего курса. Они даже дважды сходили в кино и посидели в кафешке при кинотеатре, но Ксюша всё запрещала себе рассматривать Игоря в качестве потенциального жениха. Каждый раз напоминая ему о Янке она не могла не видеть, как ранит и тревожит его эта столь непонятная привязанность к больной нелюбящей его девушке.
Ксюша часто задавала вопросы самой себе: «Почему она не может отказать Игорю в свидании? Зачем вновь и вновь позволяет провожать себя?» Она вообще любила рассуждать сама с собой на разные темы, во всём ища полезное для себя, отделяя бесполезное и избегая вредного. В общении с парнем больной подруги Ксюша не находила для себя ничего полезного и не видела никаких перспектив, однако общение не прерывала.
Ответы скрывались за гранью привычной земной логики, которой так привыкла руководствоваться Ксюша. Она и рада была бы не общаться с Игорем, но его мягкий завораживающий голос… а в его голубых честных глазах, слишком голубых и слишком честных, скрывалась какая-то тайна, которая будоражила, бередила сердце… не отпускала...
02. Сатиры на страже замка
Изящные копытца сатирессыАминты гулко цокали по каменному полу и кокетливое «цок-цок» вторилось эхом бесконечных коридоров. Этот уверенный клацающий звук раздавался в разных, даже самых дальних уголках огромного замка, определяя перемещения шустрой служанки, а ещё, по мнению хозяйки, он вселял оптимизм, создавая иллюзию оживлённой бытовой жизни.
Да, Аминта, по сравнению с её козлоногим супругом Порфириусом, никогда не была склонна к мрачному мироощущению и грустным философствованиям. Седовласый муженёк постоянно витал в облаках, вымучивая поэтические вирши. Длинные поэмы в основном изливали чернильные жалобы на то, что непреклонная воля Создателя поместила его бессмертную душу кроткого херувима в мерзкое тело сатира. Свой клан он считал презираемым и нерукопожатным в приличном обществе, хотя здесь в Межмирье это, конечно, было далеко не так. На их малой родине – в местечке Большие Вакханалии водились существа гораздо отвратительнее как внешне, так и с точки зрения морали.
Аминта и Порфириус, происходили из рода баранорогих сатиров, что считался в их родных краях одним из самых благородных и зажиточных. Видимо хозяин замка специально пригласил на службу именно баранорогих существ, чтобы не быть в одиночестве, ведь и сам являлся носителем огромных крутых завитков, венчавших ныне его гордую голову.
Семейка сатиров оказалась столь любезной и услужливой, что довольно быстро прижилась в замке. Вскоре хозяйка замка Яна Геннадьевна и представить себе не могла как бы она вообще обходилась без Аминты и Порфириуса. Пожилой сатир не любил распространяться на личные темы, а вот его словоохотливая жёнушка с удовольствием рассказывала о всей своей жизни, начиная с младенчества.
По законам общины они поженились ещё совсем юными, когда на их кудрявых головках маленькие «молочные» рожки, набухали воспалёнными едва ощутимыми бугорками, даже не успев прорезаться. Маленькие сатиры воспитывались в атмосфере вечного пьяного разгула и привычного блуда. Их родители не считали зазорным поить детишек вином с самого нежного возраста, а совокупление на глазах кого бы то ни было и вовсе считалось в их среде делом обыденным.
Однако вопреки системе, юная семейная пара оставалась удивительно застенчивой и преданной друг другу. По меркам соплеменников, Аминта и Порфириус слыли презренными трезвенниками, а по их поселению гуляли слухи о том, будто они принадлежат к какой-то религиозной секте.
Удивляясь такой своей отчуждённости от родственников, они даже ходили к гадалке в Тёмный город. Вглядываясь подслеповатыми слезящимися глазёнками в мутный хрустальный шар, прорицательница поведала что в прошлых жизнях они были влюблённой гомосексуальной парой. Эти отношения они дублировали в тысячах перерождений и так продолжалось бы до бесконечности, пока в последнем своём плотном воплощении на Земле они не повторили историю запретной любви, пребывая в телах двух священнослужителей.
Влюблённые в вечности души не могли избавиться от всепобеждающей богомерзкой страсти, и не усвоив уроки, находили друг друга в любой век в любой стране. Тут у Высшего Сознания, видимо, закончилось терпение, и их души были заброшены в Межмирье – перекрёсток всех тонких миров и воплощены в образы двух разнополых сатиров, дабы наглядно показать проказникам их место, но одновременно помочь выбраться из трясины бесконечно тиражируемого греха.
Так или иначе маленькой семье были чужды нравы, царящие в родимом околотке и парочка замыслила побег в более цивилизованные, по их мнению, края. Порфириус от природы был существом весьма разумным и наблюдательным. Поэтому он ещё издавна приметил изменения в настроениях местного начальства, а также главного правителя Больших, Средних и Малых Вакханалий – Повелителя Виноградной Лозы, Радостьнесущего Великого Диониса.
Радостедар Лучезарный с похмелья бывал мрачен и вспыльчив, особенно после праздников – Больших и Малых Дионисий. Но задолго накануне оных часто пребывая навеселе, слыл более сговорчивым и добродушным. В разгар же самого празднества у него и вовсе можно было просить о любой милости, которая тут же могла быть дарована. Главное, нужно было исхитриться и поймать тот счастливый момент, когда радушное настроение ещё не перешло в стадию разгульного буйства.
Осторожному Порфириусу повезло, он попался под руку Диониса, когда тот резвился с актрисами-вакханками из труппы заезжего театра. Повелитель не задумываясь подмахнул прошение о переселении семейства из Больших Вакханалий в Срединные земли и шлёпнул огненные печати на лбы Порфириуса и Аминты. Это давало им вожделенную свободу перемещений. Не дожидаясь пока Радостьнесущий протрезвеет, пара наскоро собрала лишь самые необходимые пожитки и не оповещая родню, по обыкновению занятую винопитием и развратом, двинулась в путь.
Срединные земли встретили их не слишком приветливо, сатиры успели послужить в аптеке Зелёной ведьмы – француженки, поторговать на базаре целебными травами и снадобьями. После недолгих скитаний по Межмирью они, наконец, обрели тихую пристань под тяжёлыми сводами замка горгулаАгра и его земной супруги Яны Геннадьевны.
Аминта быстро освоилась в роли горничной, а Порфириус словно был рождён для работы дворецкого. К тому же он взял на себя заботу ухаживать за хозяйскими клумбами, подстригать траву и кусты на заднем дворе. Удивительно, но всякая рутинная домашняя работа доставляла сатирам явное удовольствие.
Супруги радовались и тому, что с хозяевами им тоже очень повезло: чернокожий крылатый Агр не помыкал сатиров рогами, как прежняя их работодательница – ядовитая аптекарша-ведьма, которая надо и не надо картаво указывала: «Не суйте свои пготивныегога́ куда вас не пгосят!» Патрон был не придирчив, добр и вежлив, наверное, потому что и сам он был рогат, но в отличии от скромных колечек сатиров его рога были огромными и поистине устрашающими.
Супруга хозяина Яна Геннадьевна и вовсе держалась со слугами по-приятельски, а Аминту так просто обожала. Вот единственное, что слегка коробило сатирессу, так это то, что патрон Агр иногда обзывал слуг мохнатыми очкариками, хотя и делал он это совершенно беззлобно. Да, слабое зрение было весьма распространённым заболеванием у сатиров. Оба супруга с детства носили одинаковые круглые очки, а-ля Джон Леннон, только у Порфириуса линзы были гораздо толще.
Получив должность дворецкого он с недавнего времени предпочитал очкам старинное пенсне в золотой оправе. По мнению Порфириуса, это придавало его облику особый шик, на зависть всем знакомым бесштанным соплеменникам. Да, брюки козлоногим представителям мужского пола не разрешалось носить категорически. «Жесточайшая дискриминация по видовому признаку!» – иной раз восклицал возмущённый сатир, но запрет на всякий случай не нарушал.
Вот уже почти месяц в замке Агра обитал гость – Игорь Гвоздев. Он готовился стать разящим воином Света и потому упорно занимался боевыми искусствами под руководством кураторов. Лишь изредка Игорь наведывался в земную реальность дабы уладить свои университетские проблемы. Он почти утратил интерес к профановской земной бытности, но и к Межмирскому инобытию ещё не смог привыкнуть. Ему чужды были дальние перелёты, путешествия по Тёмным землям, он не осваивал магические приёмы, а сосредоточился пока на метании огненного копья на заднем дворе.
Вопреки Янкиным опасениям Агр был рад гостю и с интересом его расспрашивал о новостях земных реалий. Агр и Гвоздев могли часами проводить время беседуя за игрой в нарды. Понемногу Игорь адаптировался в новом для него мире. Теперь он уже не вздрагивал при появлении Агра и научился без смущения встречать взглядом козлоногого дворецкого без какой-либо одежды на нижней половине фигуры.
Пробегая с разносом мимо большого зеркала в тяжёлой бронзовой раме, Аминта по-женски окинула себя взглядом: накрахмаленный передник с оборками, талия подчёркнута тугим корсетом, пышные нижние юбки кокетливо выглядывают из-под верхней коричневой. Да и собой-то хороша, чертовка, пышные кудряшки, а за очками глаза круглые и блестящие как у кошки.
Да, пожалуй, мои глаза очень даже напоминают глаза самого хозяина: такие же жёлто-янтарные, только у него зрачки вертикальные, они помогают хищнику контролировать убегающую добычу, а у меня горизонтальные, чтобы спасаясь, видеть всю панораму местности. Подумав об этом Аминта невольно поёжилась, но не прервала восторженное любование собой.
«Эх, жаль только бабушкин чепец так и не удалось натянуть на широкие рога, ну да ладно. Если бы не они да мохнатые ножки с копытцами, так вылитая барышня прямиком из XIX века. Ну и пусть, что сейчас я простая горничная, но уверена, совсем скоро мне удастся выбиться в самые настоящие гувернантки. А неплохая из меня получится бонна для малыша!» – подумала Аминта и улыбнулась своим мыслям.
Войдя в хозяйскую опочивальню, она поставила разнос с тремя бокалами, до краёв наполненными соками разных сортов на прикроватную тумбочку. Хозяйка ещё спала. И хоть Аминта старалась двигаться бесшумно, но всё же потревожила сон патронессы. Та недовольно заёрзала под одеялом и спросила, не поворачиваясь к Аминте:
– А, который час?
– По земному исчислению вашего часового пояса уже одиннадцать утра, мэм. Обычно в это время вы уже второй раз завтракать изволите.
– Аминта, прекрати, пожалуйста, изображать из себя служанку, мы ж не баре какие-нибудь, в самом деле.
Голос у хозяйки звучал приглушённо будто она пока ещё не до конца проснулась.
– Слушаюсь, – смиренно согласилась Аминта и словно на автомате присела, сделав быстрый книксен.
– Ну, ты издеваешься?! – хозяйка смешливо отмахнулась от Аминты маленькой шёлковой подушкой и взглянув на разноцветные бокалы с соком спросила: красный – томатный, оранжевый – апельсиновый, а жёлтый и зелёный из чего?
– Жёлтый из ананаса, грейпфрута и манго, а зелёный из брюссельской капусты, ростков пшеницы и авокадо.
– Надеюсь яблок никуда не добавляли? Почему-то перестала их воспринимать, вообще так резко вкус поменялся…
Янка выбралась из-под атласных покрывал и как уточка вперевалку проковыляла к большому зеркалу. Голубое стекло отразило её гигантский живот, обтянутый кружевной ночной рубашкой в пол. «Ох, и долго ж мне тебя ещё носить-то!» – то ли утверждала, то ли вопрошала хозяйка, оглаживая себя по раздавшимся бокам.
Видимо, ответа она ждала больше от своей горничной чем от зеркала, потому как повернулась к Аминте и смотрела на неё растерянными детскими глазёнками полными восторга и ужаса одновременно. Этот беспомощный взгляд превратил её из супруги грозного горгула, хозяйки огромного замка в обычную Янку, что панически боится темноты и ненавидит подолгу оставаться в одиночестве.
Она терпеть не могла, когда Аминта, выполняя подобающие служанке обязанности, порывалась одеть хозяйку, но теперь же из-за тяжести расплывшейся фигуры, была вовсе не против. Аминта одела Янку в домашний атласный халат и отдёрнула тяжёлые портьеры.
За окном уже открыло сонные глаза сероватое туманное утро. Фамильный замок Аграновичей располагался в срединной территории чуть ближе к Тёмной стороне Грани. Поэтому там почти всегда клубился туман, чернильно-чёрная ночь наступала рано, а вот полноценного дня почти никогда не было.
На небосклоне Межмирья бессменно царили сразу две гигантских Луны. Точнее, дальняя из них была планета Земля, а на её фоне мерцала вечная печальная спутница. Казалось, будто это бледное лунное лицо в широкополой голубой шляпе наблюдает за суетливой жизнью перекрёстка миров. Примерно в четвёртом часу пополудни в земном исчислении на жителей их предместья уже накатывала дрёма.
На срединной территории ЗаГранью миров сумрачные дни и вовсе не во многом отличались от белых ночей. Летающий островок с беленьким домиком Янкиной бабушки парил на Светлой стороне. Там где, наоборот, бо́льшую часть суток царствовал день, а ночь была скоротечной: казалось будто на несколько часов небо закрывали плотные облака, что вскоре быстро развеивались.
Иногда и в их Сумрачный уголок Межмирья могли пробиться слабые лучики отражённого солнца. Вот и сейчас заплутавший луч пробежал по зеркалам, теперь они уже не были занавешены, как ещё совсем недавно. От вида этих завешанных простынями и портьерами зеркал становилось порой неуютно как в доме покойника.
Превратившись в горгулаАгр терпеть не мог свои отражения. Но теперь став вожаком горгульей стаи постепенно примирялся со своей жутковатой внешностью. Зеркала избавились от покрывал, а стены украшали этюды и карандашные зарисовки головы́ горгула. Янка с любовью рисовала и писала портреты своего брутального супруга, которые потом в большом количестве развешивала по стенам. Так Янка хотела сказать любимому, что он по-прежнему прекрасен, но теперь совсем другой мистической красотой.
Тонкий луч пошарив по спальне упал на портрет хозяина, что стоял на комоде. Это был небольшой акварельный этюд, написанный собственноручно хозяйкой. Портрет очень нравился горгулу и он велел оправить его в дорогую бронзовую раму. Образ запечатлённый на портрете сочетал в себе как грозного горгула, так и отражал того земного романтичного юношу, коим хозяин был когда-то ещё при жизни на земле.
Словно следуя указанию луча, Янка взяла портрет в руки и с минуту стояла неподвижно, пристально вглядываясь в дорогие черты возлюбленного. Акварельный горгул чуть наклонил голову, придерживая сползающую с могучего плеча накидку. Любая земная девушка лишь содрогнулась бы от вида столь экзотического чудовища: фиолетово-чёрная кожа и отсветами узоров как на шёлковых узбекских покрывалах, огромные закрученные рога и два чёрных крыла за спиной, в остальном всё вроде бы как у людей, если не считать загнутых орлиных когтей и ярко-жёлтых глаз больше похожих на тигриные чем на человеческие.
Но такое уж свойство у акварели – сглаживать углы и высветлять даже самые глубокие тени. Потому на портрете горгул несмотря на свою внешность сказочной нечисти выглядел красивым и даже нежным. Янка коротко поцеловала портрет супруга, как бы здороваясь. «Доброе утро, Агр! Даже странно представить, что когда-то ты был парнем из нашего городка. Просто Саша Агранович… хотя нет, "просто парнем’’ ты, пожалуй, не был никогда» – размышляла Янка ставя портрет на место так медленно и плавно, словно не хотела с ним расставаться.
Вдруг дверной колокольчик, будто взбесившись задребезжал настолько громко, что его настойчивый призыв долетел из парадной через череду коридоров и анфиладу арок до хозяйской спальни. Аминта нервно хохотнула, это была её обычная реакция на всё неожиданное.
Видимо, тот кто рвался в замок очень спешил и даже нервничал, потому как не ограничившись звоном раздёрганного колокольчика, а стал активно тарабанить в двери. «Странно…» – подумала Янка – «Агр должен вернуться лишь пару дней, а больше-то никто к нам в замок и не наведывается… Нехорошо, видать, день начинается. Наверняка что-то стряслось!»
Томный седовласый дворецкий Порфириус уже давно стоял перед дверью, но отнюдь не спешил открывать. Видимо, столь настойчивый стук с утра пораньше насторожил пожилого сатира. Он пытался подслеповатыми глазами рассмотреть визитёра в узкую щель для корреспонденции. Затем с несвойственной его натуре поспешностью протёр носовым платком пенсне и вновь взглянул на утреннего дебошира.
Из-за двери раздался раздражённый голос, показавшийся знакомым:
– Открывай же, чёрт тебя дери! Чего ты там копаешься?!
– Мессир, простите никак не ожидал увидеть вас в столь ранний час, – виновато пролепетал козлоногий дворецкий и поспешно отодвинул тяжёлый ночной засов.
С верхней площадки парадной лестницы Янка заметила насколько угодливо-низко склонился её слуга перед незваным гостем с ног до головы укутанными в плотную тёмную хламиду. Выщеголенный дворецкий в тонкой батистовой сорочке с кружевным жабо и удлинённом бархатном камзоле при полном отсутствии штанов уморительно кланялся вошедшему и что-то подобострастно лепетал мелко кивая.
03. Поклонники пышных форм
В автобусе пахло сиренью. То ли кто-то из пассажиров вёз с собой охапку свежесорванных веток, то ли кто-то из близко стоящих дам благоухал духами «Сирень». Ксюша любила «сиреневый» запах, она повела носом и стала искать глазами источник приятного аромата. Нечаянно её взгляд вновь наткнулся на Игоря Гвоздева, сидящего у окна. Он уже не смотрел на проплывающий за стеклом пейзаж, а (о, Боже!) глядел прямо на Ксюшу.
И снова эта неожиданная теплая волна прошла внутри Ксюшиного тела и, словно задела саму душу. Девушка, кажется, совершенно реально почувствовала её мягкое движение. С каждой их новой встречей этот внутренний всплеск становился всё реальнее и ощутимее. Если в первый раз Ксюша приняла накатывающую волну тепла за глупое наваждение, то теперь это было нечто – столь же настоящее, как и все эти люди, едущие с ней в одном салоне и проплывающий за стеклом город.
Игорь, не подозревая какие волны прокатываются от его волшебного взгляда, беспечно кивнул и помахал Ксюше как старой доброй знакомой. Здороваться и кричать через весь автобус было бы нелепо. Подойти к Игорю ближе Ксюша тоже не могла – глупо и неудобно было бы тащиться через весь переполненный автобус к другой двери с огромным планшетом в руках. Пассажиры бы такой маневр явно не одобрили. Поэтому Ксюша кивнула в ответ, стараясь держаться как можно непринуждённее.
Искоса она посматривала на Игоря и удивлялась до чего же он изменился. Нет, всё вроде бы осталось на месте: длинный хвост пепельных волос, широкие крепкие плечи, пикантные ямочки на щеках, но вместе с тем что-то в нём разительно изменилось… изменилось навсегда. Он возмужал, черты лица утратили мягкость. Игорь выглядел солдатом пришедшим с фронта, где растерял последнюю веру в человечность, навеки поделив всех на свете людей на своих и на врагов.
Высоколобые психологи, наверняка, стали бы утверждать, что у парня изменилась энергетика. И тут они, скорее всего были бы правы, ведь плюс явно сменился на минус. От этого Игорь стал только мужественнее и несомненно притягательнее.
Но автобус подъехал к Ксюшиной остановке, бесстрастный голос возвестил «Училище». Перед тем как выйти Ксюша решилась ещё раз взглянуть на Игоря и попрощаться, хотя бы так – кивком головы, мол, пока, до встречи. Но подняв глаза, она не нашла его на месте. Это была ещё одна необъяснимая странность сегодняшнего чумно́го утра: ведь после того как они поздоровались, автобус больше нигде не останавливался, а значит, выйти Игорь не мог. Как и когда Гвоздев покинул транспорт было загадкой. Ксюша пошарила взглядом по салону – Игоря нигде не было. Нужно было выходить и спешить на занятия… и она вышла…
Впервые за все годы обучения Ксюша опоздала к началу пары. Когда она вошла в мастерскую все лучшие места вокруг постановки уже, конечно, были заняты. На возвышении среди бархатных покрывал возлежала натурщица Маргарита и по своему обыкновению читала толстый роман. Образ древнегреческой богини, которую по-видимому, изображала субтильная натурщица нарушали толстые очки в роговой оправе. Но без очков она читать не могла, поэтому группе пришлось на время смириться с Артемидой, что была несколько подслеповата. Пока братаны делала лишь первые наброски, «богиня» с олимпийским спокойствием позволяла себе лёгкое чтение.
Плюс ко всему эта длительная постановка была предназначена сразу для всего курса, поэтому в мастерской вместе с дизайнерами теснились и педы . Ксюше пришлось слегка потревожить одногруппников, втискивая свой мольберт между Арменом и Цесарским. Местоположение, надо сказать оказалось слишком взрывоопасным. Близость к Армену грозила постоянными приставаниями с его стороны, масляными пожирающими взглядами блестящих карих глаз, нежным шепотком в ухо, а, может, дело даже могло бы дойти и до лёгких покусываний в шею.
С другой стороны, все эти ухищрения приставучего любвеобильца так остались бы незамеченными большинством не будь рядом ядовитого Цесарского, который ни за что не упустит шанса как-нибудь съязвить и сделать их невинные заигрывания достоянием гласности. Вообще не мудрено что рядом с этими красавцами только и можно было втиснуться, мало кто из сокурсниц мог выдерживать приставания Армена, и совершенно никто не жаждал лишний раз попадать Цесу на острый язычок.
После того как Ксюша наконец угнездилась и начала компоновать рисунок, Цесарский во всеуслышание заявил:
– А ко мне Мама приехала! Радость-то какая! Так и жаром пышет, как печечка. Согрей меня своим теплом, родимая… – с этими словами он прижался щекой ко Ксюшиному плечу.
В глазах Армена промелькнула колючая искра ревности. Перспектив на спокойную работу над постановкой это не прибавило, и Ксюша, изобразив деловое озабоченное лицо, осталась холодна к ласканиям игривого «сыночка». Отторгающим движением руки она даже слегка откинула прижавшееся дитя, показывая свой деловой настрой без каких-либо там «сюсей-пусей». Цесарский игриво похныкав, нехотя возобновил работу, зато Арменкино настроение сразу заметно улучшилось.
У Армена образовалось странное и одновременно возмутительное убеждение, что Большая Мать должна всецело принадлежать только лишь ему одному, он дико ревновал её ко всем подряд. Сам же он в свою очередь позволял себе открыто флиртовать со всеми девчонками училища, на что Ксюша отвечала незыблемым спокойствием.
Странность состояла в том, что Армен почему-то считал Ксюшу своей девушкой, она же собственно совершенно не разделяла этого его убеждения . «Эх, знал бы ты, наивный Армешка, что на прошлой неделе ко мне всерьёз (и даже с букетом!) сватался двадцатишестилетний опер с маминой работы. Но родители ответили ему – пусть дочь сама решает.
А я ничего не хочу решать! Хочу жить интересно, вольно, весело: скакать на коне по горам, плавать в океане, летать на острова, и вообще ни о чём не задумываться. Это Армен не знает про ещё одного «старого» тридцатичетырёхлетнего ресторатора Вадика при иномарке и квартире. Он уже дважды приглашал меня в свой уютный ресторан-кораблик на причале. Дай бог Армешка и не узнает, а то не хватало нам тут ещё отелловских страстей» – усмехнулась про себя Ксюша, украдкой поглядывая на круто закрученные кудряшки, что прилипли к шее наивного воздыхателя. Он бедолага усердно штриховал тени, не подозревая о коварстве своей возлюбленной.
Ксюша обвела рассеянным взглядом однокурсников, полюбовалась их красивыми сосредоточенными лицами. Ребята переводили глаза с листа на натуру и обратно, измеряли пропорции карандашами на вытянутых руках. «Им, наверное, кажется, что ничего сейчас нет на свете важнее, чем наиболее точно передать худосочные мослы Маргариты на тёмно-зелёном бархате. Кстати, зелёные рефлексы на теле столь тщедушной модели, отнюдь не добавляли той здоровья, словно селёдочка задохлась. Вот случись, если б меня положили на эту постановку, то Армешка, просто взвыл бы и, наверняка, потерял сознание от восторга.
Да… а ещё если бы они знали кого я сегодня видела на улице выше сельхозовской общаги, то им впечатлений хватило бы на всю оставшуюся жизнь… Вообще, что это было сегодня? И почему я ещё жива после таких нереальных видений? Как я могу оставаться спокойной? Главное, никому никогда об этом не рассказывать, чтобы меня и дальше считали нормальным человеком. Хоть бы больше не повторилось ничего подобного…» – размышляла Ксюша и вдруг поймала себя на мысли что у неё сейчас точно такой же рассеянный вид, какой наблюдался у Янки, когда она бывало пряталась весь день деньской за своим мольбертом.
«Вот почему она вечно затравленно выглядывала, словно боясь чего-то необъяснимого, боясь узреть другую реальность, вот почему старалась никогда не смотреть людям в глаза, пряча взгляд. Она что-то видела, что-то ужасное, непостижимое, чего не должно быть на самом деле» – догадалась Ксюша и ей стало ещё страшнее от перспективы вновь столкнуться с пугающими галлюцинациями.
Натурщица строго следила за часами и делала частые перерывы, чтоб не затекали конечности. На костлявые изуродованные суровым балетным трудом ноги изредка с обожанием поглядывал Гапон. Для того чтобы понравиться своей ненаглядной Маргарите, бывший чернокнижник отпустил себе длинные волосы, что, по его мнению, придавали его образу ещё больше загадочности и неординарности (хотя, куда уж больше!). Преподаватели заглядывали в группу не часто, поэтому бурные романы посреди учебного процесса на их курсе не были редкостью.
Мастер Янкиной группы Валентин Валентинович приходил в основном сооружать постановки: подбирать драпировки, искать позу для натурщицы, пробовать разные варианты освещения, колдуя с допотопными софитами. После разъяснения задач, мастер надолго выпадал из поля зрения учеников. Сильный артрит не давал старику покоя и его всё чаше подменяла энергичная преподавательница – женщина без возраста Галия Альбертовна Чунгаева. В миру, то есть за глаза, она звалась подопечными просто – Мольбертовна, реже, обычно после неожиданных взрывов её африканской энергии – Чунгачанга.
Так случилось и сегодня, после того как постановка была тщательно отрежиссирована Валентином Валентиновичем, он передал её дальнейшее развитие в унизанные многочисленными кольцами цепкие пальчики Галии Альбертовны. Она подобно молнии всегда порывистая и неожиданная забежала в группу с сообщением:
– Так, народ, нам несказанно повезло – половину предстоящего пленэра мы сможем провести на турбазе в горах.
– Что, вместе с оформилками? – заинтересовался Цесарский.
– Да все вместе, весь курс. Нужно срочно собрать сканы паспортов. Где староста?
– Туточки мы! – с готовностью отозвался самый старший студент курса Тарас по кличке Дед.
– Тарас, соберите у всех паспорта, отсканируйте в приёмной, и пулей ко мне! Так, а вы, Цесарский, останьтесь после занятий. Необходимо срочно заполнить все анкеты, а я знаю, как вы быстро печатаете, поможете мне.
– Ой, а чё чуть что, сразу – косой! – недовольно заканючил Цес, чудовищно скосив глаза к переносице.
Тут вежливая Галия Альбертовна, мгновенно превратилась в разбитную Чунгачангу. В эти моменты перерождения она резко переставала «выкать» студентам. Принимала начальственную позу: подбородок вперёд, руки в боки. И начинала диктовать слегка покровительственным тоном, не терпящим возражений:
– Так, во-первых, не гунди! А, во-вторых, я думаю это в ваших же интересах и у нас всё по обоюдному согласию.
– Да-да, по обоюдному косоглазию. – Уже гораздо примирительнее протянул Цесарский, ему, конечно, польстило то, что преподавательница подметила его скорость печатания слепым методом, которое он осваивал целый год в редкие часы, свободные от учёбы.
Концовка мизансцены была смазана неожиданным телефонным звонком. Чунгачанга ещё не вполне вышедшая из образа могущественной шаманки племени хотела что-то прикрикнуть, типа: я вам сколько раз повторяла – чтоб на занятиях никаких телефонов! Но увидев, что телефон зазвонил не у какой-нибудь безответной Нюси, а у само́й уважаемой Большой Матери, осеклась и резко развернувшись, умчалась в свой шаманский астрал.
Ксюша с удивлением увидела, что телефон определил звонок от Янкиной матери – тёти Иры, она очень долго уже не звонила и это настораживало. Ксюша сбросила звонок и решила перезвонить тёте Ире после занятий.
В группе царила привычная домашняя обстановка. Гапон заливал Маргарите какие-то свои очередные дикие идеи. Из его разгорячённого шёпота речь, кажется, шла про теорию кварков. Шут их знает, что это за зверушки такие «кварки»? Вот шкварки, я себе ещё примерно представляю, но кварки, увы, нет. Однако ж Маргарита благосклонно склонила голову и слушала про «частицы, обладающие электрическим зарядом» с неподдельным вниманием, и кто бы мог подумать! Видимо, сама матушка природа так шутит, соединяя в пары совершенно «полярно заряженных» людей.
Кстати, о шутах: Цесарский с упоением танцевал фокстрот, натянув на себя древний фетровый котелок из запасов художественного фонда. В прошлой постановке сей предмет туалета подчёркивал образ сыщика девятнадцатого века, коего изображал тщедушный дедушка-натурщик. Головной убор, изрядно побитый молью и слегка заляпанный масляной краской, не был вовремя унесён на свою положенную полку в кладовке-костюмерной и теперь служил Цесу аксессуаром для образного танца.
Вместо трости танцор схватил щётку для мойки окон, имитируя чечётку он лихо постукивал её древком и каблуками ботинок по деревянным половицам пола.
– Миша, эт-самое, мы ведь на втором этаже, а под нами мастерская первокурскников. А что если щас, сюда разъярённый ВикИнг прибежит. Тебе тогда точно капеццц – с тремя «ц» на конце, – строго предупредила степиста-самоучку Лора.
Но её страшное пророчество не охладило творческий пыл Цесарского. Он лишь насмешливо глянул одним глазом на Лору в прореху на полях старой шляпы, поясняя:
– Лорик, это энергичный танец! – и беспечно продолжил свои (по словам Талдыбаева) «богомерзкие козлиные ска́чки».
Происходящее было зрелищем весьма привычным, ведь неутомимый Цесарский щедро баловал однокурсников своим хореографическим искусством практически ежедневно.
Ксюша невольно залюбовалась Мишкиным танцем: от степа тот перешёл на некие опереточные па, высоко выбрасывая худющие длинные ноги и не забывая при этом вертеть импровизированной тростью. «Господи, да сколько же энергии в этом кузнечике! И как ему только сил хватает после этаких выкрутасов ещё учиться на отлично по всем предметам» – мысленно восхитилась Ксюша. Ей захотелось, подтверждая почётное своё звание Большой Матери, прикрикнуть на этого – одного из расшалившихся своих малышей, мол, охланись, неуёма, горлышко пересохнет!
Но урезонить несмышлёныша не пришлось. Ксюша уже даже встала со своего стула, дабы призвать плясуна к порядку как вдруг… Да, это случилось именно вдруг. Ведь ничего, как говорится не предвещало: не было томных переглядок, поглаживаний пальчиков украдкой, не было никаких предпосылок… и всё же…
К ней подскочил разгорячённый Армен. Когда и по какому поводу он успел так разгорячиться Ксюше тоже было не совсем понятно. Она хотела было увещевать местного Казанову: остынь, холодный самовар, но была самым нахальным образом прижата к стене его упитанной, пышущей молодым задором тушкой.
Армен раскрылатил рабочий синий халат, который всегда одевал в мастерской, оберегая от краски свои дорогие стильные костюмы. Накрыв им, как палаткой себя и Ксюшу от посторонних глаз, он стоял над нею как синий орёл распростёрший крылья чтобы спрятать от мира своё сокровище. Ксюше показалось смешным его слишком серьёзное выражение лица, и сбивчивый от волнения шёпот:
– Ксюха, слышь, меня скоро в армию загребут, последние дни гуляю. Давай поженимся с тобой, прямо сейчас до армии! Ты только моя будешь! Я знаю, ты верная, дождёшься меня. Ты же видишь, как я тебя лю́блю!
Ксюша, никак не ожидавшая такого напора, округлила глаза и нервно хохотнула. А ещё она никогда не слышала, чтобы кто-нибудь так произносил это столь сакральное, желанное для всех девушек и женщин на свете слово «люблю», вот так с неправильным ударением на первом слоге. Всё её необычайно веселило: капельки пота, выступившие на лбу влюблённого, горячее шумное дыхание, словно за ним долго гнались и его этот внезапный необъяснимый порыв, будто он долго-долго сдерживался и вот, наконец, не смог справиться со своими чувствами.
– Скажи мне сейчас! Говори, Ксюха! – напирал безумец.
Его карие влажные глаза да и всё лицо под куполом синего халата смотрелись фиолетоватыми. Ксюша никогда ещё не видела училищного сладострастника столь серьёзным и даже отчаянным. «Не, ну мавр! Чистый мавр!» – подумала несчастная жертва и попыталась улизнуть от ответа, поднырнув под синее крыло халата. Но вырваться на волю оказалось не так-то просто. Армен пригнулся вместе с ней и жарко коротко поцеловал её в губы словно ужалил. Ксюша отшатнулась как от ожога.
Если сказать, что она была ошарашена, то это значит ничего не сказать. Ксюша была в шоке. Оттолкнуть увесистого влюблённого моментально тоже не удалось. Словно оттаяв он отпрянул по своей воле, а не потому что девушка его толкнула. «Интересно, он ниже меня на полголовы, а какой, оказывается, сильный!» – удивилась она. Следующая её мысль была уже совсем абсурдна: «Это на свадьбу мне и каблуки теперь даже не обуть!» Представив себя в фате под руку с Арменом, Ксюша уже не сдерживаясь в голос расхохоталась.
Вот это финт ушами! Да, такого мне даже Таро сегодня не сулили. Утром ещё Ксюша по недавно заведённой традиции выкидывала из колоды «карту дня». Как сейчас помнится, это была карта «Колесница», а вовсе не «Влюблённые». «Колесница» в прямом положении сулит большой скачок в жизни, «прошлое должно остаться позади, ведь впереди человека ждет новый жизненный этап и если он будет полон сил и решимости, то откроет для себя новый мир». Толкование своей карты дня Ксюша помнила почти дословно.
Неужели мой новый мир – это Армен. Забавно! Однако не пойду у него на поводу и не буду торопиться с ответом. Пусть хоть немножко помаринуется мой жгучий жених, а то ишь, прямо-таки сразу ему отвечай. Я ж красавица, а, значит, должна его немножко помариновать…
К оглавлению...
