Творческая мастерская «
ЛитКафе» при Алтайской краевой библиотеке им. В.Я. Шишкова г. Барнаул. Руководитель:
Юлия Анатольевна Нифонтова (член Союза писателей России).
Творческая мастерская «ЛитКафе» представляет:
Ксения КИЛЬ (Барнаул)
к И
Ты похож на речного бога.
На сибирского злого бога,
Что сковал это озеро толщею льда,
И мою душу волною восторга.
Ты спокойно заходишь в воду.
В ледяную январскую воду.
Обнажён и уверен, без тени стыда –
Ты весь излучаешь свободу.
На твоих волосах белый иней.
На моих волосах белый иней.
Я иду за тобой. (Как всегда. Как всегда)
И себя ощущаю богиней.
ЗА СОТНИ ЛЕТ
В мою избушку почти не заходит свет:
За сотни лет сосны выросли до небес.
Теперь всё чаще царевны уходят в лес,
С моей помощью или без,
Спасать дураков от различных бед.
По ночам моя ступа не может взлететь,
А у вещих воронов вывелись птенцы.
Девы давно презирают свои венцы:
Те, кого так стерегли отцы,
Сами жаждут идти на смерть.
Месяц неспешно по веткам уходит ввысь.
В моей избушке давно не топилась печь.
Старались матери сыновей сберечь,
Животов не жалея и плеч, –
И добры молодцы перевелись.
Девы всё знают: опасно в лесу кричать;
Ступать осторожно, ничего не задев;
С собою клубок волшебный и львиный зев.
Я провожаю влюблённых дев,
Но ещё никого не пришлось встречать.
СКАЗОЧКЕ КОНЕЦ
Не стоит, молодец, не суйся в эти дебри.
Не сыщешь больше бабушки Яги.
Там на ветвях... висят пустые петли,
Похожие на чёрные круги.
Дуб вырван вместе с цепью, нет царя Кощея:
Разбит сундук, поломана игла.
Ты уже чувствуешь, как ноет шея?
Свою петлю тебе готовит мгла.
Едва шаги слышны издалека мне –
Смерть за тобою ходит по пятам.
Зачем указанному следовал на камне?
Ты знаешь, кто его поставил там?
Не важно, кто ты: богатырь или царевич,
А, может, вовсе сказочный дурак.
Всё, что ты взял с собой, во что ты веришь –
За этой дверью не спасёт никак.
Что он сулил тебе: любовь и жизнь в богатстве? –
Отправивший сюда чужой отец?
Ты видишь сны о Тридевятом царстве.
Но завтра твоей сказочке конец.
РЕФЛЕКСИЯ
Кем ощущаю себя? Постой-ка.
Представь: большая заброшенная постройка,
В таком, знаешь, кирпично-моховом неглиже,
С несметным количеством этажей,
Вся в торчащих штырях и осколках.
Одним краем в дремучем стоит лесу,
Другим – над пропастью навесу
(Пропасть темна, очень глубока).
Крыша уходит за облака,
Рисуя над лесом чёрную полосу.
Представь: огромный заросший лесной дворец
С глухими стенами до небес.
Открыты двери, и нет преграды,
Но чуют путники: им не рады.
И никаких там рыцарей или принцесс.
Архитектурное чудище. Или чудо.
(«Мне страшно! Может, уйдем отсюда?»)
А под самой крышей его – балкон.
С него смотрит на всё бескрылый немой дракон.
Пожалуй, им-то вот я и буду.
© Ксения Киль. Все права защищены.
Михаил СТАРОЛЕТОВ (Барнаул)
ПЛАНЕТА ТОЛЯНОВ И САНЬКОВ рассказ
Имихиили (Им) и Инини (Ин) сами и по запросу Межзвездного Совета давно интересовались этой планетой, третьей от так себе звездочки. Планета малюсенькая. Впрочем, это по Им и Ин меркам. Ведь много-много каких-то единиц времени назад стали они бесплотными обитателями всей Вселенной.
Как и другие их собратья, были они просто сконцентрированными полями интеллектуальной энергии. Очень сильные, могущественные поля. Ну, всё могут! И перемещаться куда угодно между звёздами путём увеличения напряжения. И входить в контакт с разумными существами любой стадии эволюции. Если захотят, контакт может быть односторонним. А как? Да они, невидимые, могут понять любой язык и слушать, никак себя не обнаруживая, что там говорят сапиенсы.
Им и Ин в два счёта даже могут услышать, что думают сапиенсы у себя там в уме, в их внутренней речи, даже самой глубинной. И тогда уже посланцы космоса могут сделать вывод: стоит ли им в принципе идти на открытый контакт или нет.
И вот Им и Ин прибыли на планету. Полетали тут и там, наблюдая происходящее.А затем увлеклись разговорами и мыслями планетян. Дело в том, что эти планетяне и говорят, и думают такие абсолютно противоречивые вещи, что диву можно даться. Им и Ин телепатили и о том, какая у этих аборигенов планета чудесная, зелёная, полноводная, и жаркая, и прохладная. И о том, какие аборигены мудрые, любознательные, добрые, хлебосольные.
Но воспринимали и то, что недра ещё плохо освоены – разрыты, пробурены, что океаны, мол, просто так плещутся, до сих пор мало приносят пользы. Да и ледяной панцирь севера пора, к чёрту, раздолбить и обеспечить новым сырьем заводы, особенно военно-технические. И то, что аборигены-то в основном хитрые, жадные, готовы проглотить друг друга!
Ну что делать бедным Им и Ин? Их поля перегрелись от напряжения. И стала эта пара перекидываться стремительными мыслеимпульсами. Того и гляди: иссякнет пси-энергия от нераскрытой тайны. Кто же они, эти сапиенсы, и куда направляется их парадоксальная цивилизация?
* * *
Решились… Наконец-то… Им и Ин поняли: не надо прослушивать бесконечные разговоры в кабинетах власти этих аборигенов. И впустую рыскать по их институтам, фирмам и предприятиям. Везде говорят одно, думают другое, а делают… Потом ругаются, даже дерутся, стреляют друг в друга и беспощадно давят своими испускающими газы передвижниками на колесах.
А вот какие же они сами для себя? Им и Ин, проведя некоторую подготовительную разведку, отправились, как они думали, в райское место – какой-то, как у них это называется?.. СНТ, проще – садо… Ах, вот: садо… мазо… ство. Нет, нет, садо… водо…водство. Садоводство!
Летним вечером наша парочка следует в свою очередь за парочкой аборигенов. А место-то точно райское! Птички трелят, комарики пищат. И зачем их эти чудаки хлопают по своим верхним и нижним конечностям да постоянно посылают куда-то? Везде вдоль улочек разная флора. Громоздятся почти друг на друге самые причудливые строения. Трубы испускают такие живописные дымки!
А сапиенсы, как чужие на этом празднике, зачем-то остервенело копаются в земле, что-то складывают, насыпают, корча гримасы, видно, ругаются про себя, а друг на друга уже повышают голоса, чувствуется – с нехорошими словами. Ну... да ладно.
Что же делает парочка, за которой следят Им и Ин? А эти двое катят попеременно какую-то тяжёлую, наполненную через край телегу. Чем наполненную? Даже двум мозгам, вместившим в себя почти все загадки Вселенной и живущим в вечности, не по-о-о-нять! И все тут…
Стали Им и Ин анализировать столь нужные аборигенам предметы в телеге. Сопоставлять. Они уже видели, как аборигены из подобных таким предметам сосудов пьют и принимают пищу. Но те, что в телеге, изогнуты, исковерканы, да и вообще разбиты на кусочки. И ещё там какой-то странный чёрный ящик, почти до низа расколотый на две уродливые половины. Сопоставили и решили: похож он на те самые причудливые технические закавыки, возле которых аборигены кучкуются и смотрят в них сумасбродные, шустро двигающиеся изображения (вроде, телевизором называется).
А ещё Им и Ин приметили нечто, видимо, некогда изящно закругленное, а теперь с зияющей дырой на боку и с длинным перекрученным то ли щупальцем… Да, похоже на щупальца, выходящие из голов самых больших на этой планете животных с огромными, как локаторы, аудиоприемниками по бокам этих огромных голов. (Короче, пылесос напомнил им слона!).
А ещё в эту безразмерную телегу понатыканы вонючие, правда, и разорванные с каким-то умыслом, трудно определить, но, скорее всего, те самые защитные приспособления, какие аборигены постоянно носят на нижних конечностях. Да, Им и Ин давно забыли, что такое запахи, но поняли, что замешан тут такой ароматище, что вызывает безобразное сморщивание носов аборигенов.
Может, к этому причастна и вся телега? Интересно, импульсируют Им и Ин, что решили сделать с этой суперпарадоксальной композицией аборигены? Но те вдруг останавливаются. Один тычет верхней конечностью куда-то вперед. Им и Ин следуют мыслью за этим указующим жестом.
Замечают далеко впереди высокие раскидистые растения с мощными стволами. Растения создают чудесную, гармоничную композицию в виде полукруга. Она напоминает звёздный объект, только зелёный, обрамленный сверкающими на закатном солнце протуберанцами – ветвями с листвой. Красиво – как уголок космоса в миниатюре! Но в самом низу этого полукруга расположилось не звёздное ядро, а что-то типа то ли корявой горки, то ли холма. К нему-то и движутся аборигены дальше... Прибыли.
Ох, поглоти всех хаос! Им и Ин разглядывают горку в полном трансе. Да это же огромная куча почти сросшихся, спрессованных, таких же причудливых предметов, что и в телеге. Нет, тут более разнообразное зрелище. Аборигены останавливаются и начинают диалог с выразительной жестикуляцией.
Им и Ин настраиваются на телепатию-слух. Один абориген произносит с досадой:
– Ну, я же тебе, Толян, говорил, там переполненная куча. А председатель грозил, что узнает – оштрафует.
Толян, злобно вращая окулярами, думает: «Ну, Санек, ты меня достал, сроду бздишь этого председателя! Что же, блин, будем копить это дерьмо вонючее на своей территории?». Говорит Саньку:
– Ты меньше базарь, давай скидываем по-быстрому и назад, за следующей партией. Председатель домой уже умотал, а у нас там не меряно гнилья и земли с корнями.
Санек тоже думает (оказывается): «А и на самом деле – нам трын-трава, заколёб этот мусор. Но надо же этому Толяну показать, что я-то его поцивильнее и покультурнее. Может, при делёже мне больше достанется из потерянной каким-то олухом сумки с деньгами и продуктами». А говорит:
– Лады, тебя не переделаешь. Давай уж выбросим это дерьмо да назад.
Опрокидывают телегу не на кучу (да зачем?), а рядом с ней и быстрым темпом за следующим «добром». Только они это сделали, тут же из-за страшилища-холма выбегают ещё два аборигена с землистого окраса лицами, сверкающими окулярами и облаченные во фраки, будто взятые напрокат из этой же чудо-горки. Хватают почти располовиненный чёрный ящик, раздирают его до конца, быстрыми хапами-движениями выдирают из него какие-то длинные жилки и плоские квадратики. Скидывают всё это в сумку и с радостными возгласами утекают из этих мест. Круговорот вещей в природе завершился…
«Да…» – задумывается с тлеющим угольком печали Им. «Гм…» – вторит ему с глубокой безнадегой Ин. Но после паузы решают идти до конца и следуют за двумя потрошителями чёрного ящика. А те приходят в своё жилище. Сноровисто обрабатывают инструментами найденное добро – очищают что ли. Скидывают очищенное обратно в сумку и быстро-быстро улепетывают в каком-то известном им направлении. Им и Ин еле поспевают…
Через сколько единиц очень скоро мелькающего здесь времени вся четверка прибывает к каким-то железным воротам с глазком. Аборигены колотят в них, и глазок изнутри присматривается. Затем одна половина ворот приоткрывается.
Пухлый дядя приглашает жестом прибывших. Им и Ин движутся за компанией. А там, во дворе, о Мать-Вселенная, горы всяких причудливых железяк, наваленных друг на друга, словно после планетотрясения. Вокруг ни одного хотя бы захудалого деревца. Только гористая железяковая местность.
Все три аборигена заходят в строение с табличкой «Приёмка». А через несколько единиц двое выпуливаются оттуда, радостные такие и потрясающие цветными бумажками, зажатыми в верхних конечностях.Что за абракадабра? Ну, да ладно.
А что там делают Толян с Саньком? Им и Ин возвращаются к двум героям живописной кучи-горы и застают их за важным совещанием. Толян воодушевленно говорит Саньку:
– Слушай, ну его, этот хлам. У нас же сегодня козырная находка. Вот и давай не расслабляться. Скоро ночь, а фонарики у нас есть. Рванем на городскую. Все бомжи там уже будут спать. А мы поковыряемся – я знаю где. Вдруг нам прёт? Ещё больше обогатимся.
Санёк вздыхает и мямлит:
– Ну, надо это… прикинуть.
Толян нетерпеливо в сердцах:
– Щас как дам по башке!
Санёк вздыхает ещё глубже.
– Я смекаю, тебя сегодня не унять. Поехали уже, Остап Бендер!
– Вот-вот, за мной, Киса!
Им и Ин недоумевают: почему эти двое вдруг поменяли имена? Обалдели от радости что ли?
Так что прибывает вся космическая в миниатюре команда на эту самую «городскую». Прибывает не просто так, а на большом четырехшассийном звездолёте, который, оказывается, может рассекать по поверхности планеты и возить в себе кучу планетян. И вот она – «городская». О Мать Вселенная, сама себе Создатель! Как ты допустила это?
Им и Ин осознают, что попали не в мифологический, а в реальный ад. Перед ними и далее, далее горы и холмы наваленных друг на друга в полном хаосе всевозможных железяк, деревяк, тряпичных хламовых изделий, гниющих, испускающих испарения, тошнотворных останков всяческих продуктов.
И нет этому ни конца, ни края, как и изумлению Им и Ин. Два поля опечаленного сознания покидают эту заблудшую планету. Навсегда...
© Михаил Старолетов. Все права защищены.
Елена БЕКАСОВА (с. Благовещенка, Алтайский край)
* * *
Какие новости? Ложится снег,
А в раковине грязная посуда.
Грызу от скуки приунывший снек
И жду, как дура, то любви, то чуда.
Пора творить самой. Нет, вытворять!
Латать сюжет, пусть даже на бумаге.
Сооружать спасительную гать,
Чтоб не цепляться болью за коряги.
Не вязнуть в тишине... Сплошное «не»!
Ложится снег – пушистая неспешность.
Я справлюсь. Пусть твердят: «Весь мир во мне».
Спасёт меня нетронутая нежность.
* * *
Сонно томится река,
Грома ленивы раскаты.
В сердце большого цветка
Важно садится мохнатый.
Копит старательный шмель
Жар уходящего лета.
Осень готовит постель
В тающих отблесках света.
* * *
Ни взлёта, ни падения...
Наверное, дано
Растаять вдохновению
И вылететь в окно.
Осенняя сумятица –
Садовые дела.
Октябрь по небу катится,
В тени его крыла,
Под золотистым куполом
Уютно и тепло,
Кричат сороки в рупоры:
Нам крупно повезло!
Нанизывает бусины
Шуршащая трава,
Иванушки с Марусями
Сплетают рукава.
И расцветает светлое
Над пасмурностью дня,
И щурится приветливо
Родная сторона.
И нет причины маяться –
Рождается строка.
А птицы, птицы стаями!
И радость высока.
* * *
Улицу слышу. А улица слышит меня.
Ночью и звуки, и мысли намного острее.
Ночью во мне непонятное сумрачно зреет,
И не до сна. Мне сегодня опять не до сна.
Может быть, гул проводов – это просто стихи,
Что выспевают под песни бодрящего ветра.
Льются мелодии августа звонко и щедро
И превращаются в ливня косые штрихи.
Улицу вижу. А улица видит меня,
Словно насквозь пронимает насмешливым взглядом.
Окна открою, вдыхая потоки прохлады,
Не помешает промокших зевак болтовня.
Улицу чувствую. Улица манит меня
Рваными бликами ламп, перекличкой трамваев,
Я не смотрю на часы, выхожу, замирая,
И просыпаюсь в предчувствии нового дня.
* * *
Окна – не отойти!
Света коснусь душой.
Солнце, позволь из тьмы
Выйти, вернуться в строй.
Верность мою прими.
Не выпускай из рук.
Солнце, позволь из тьмы
Вызволить сердца стук.
Нет никакой зимы,
Веры нет декабрю.
Солнце, прошу, возьми –
Сердце своё дарю.
* * *
Ухватившись за обрывки снов,
В сладкой дреме еду на работу.
Отпуск, к сожаленью, мимолетен,
Как цветенье поздних огоньков.
Дребезжанье старого автó.
Будний день проснулся над посёлком,
Потянулся, засмеялся звонко:
Сентябрит некстати? Ну и что!
На дороге дымчатая пыль
Ластится к изношенным колёсам,
Недовольные кружатся осы,
Развлекая сонных простофиль.
Подъезжаю. С самого утра
Лекции, веселые студенты –
Я среди привычного контента.
Просыпаюсь и к доске. Пора.
© Елена Бекасова. Все права защищены.
Любовь МОЛОДЫХ (ст. Озёрки, Алтайский край)
ЁЖ
После нескольких ненастных дней снова установилось тепло, и мы с сыном приехали на дачу. Я принялась разбирать сумки, а Валерка помчался по дорожкам между цветниками и грядками. Вернулся он испуганный.
– Мама, там ёжик под баком, мёртвый!
В большом, на два куба, баке мы хранили воду для полива. Но ёжик лежал не под самим баком, а в углублении под краном, в которое мы ставили ведро. Он, как видно, свалился туда и не смог выбраться по скользким от дождя скатам. Захлебнулся он в собравшейся там дождевой воде? Но сейчас в яме воды не было. Ослабел от голода? Я пошевелила ёжика, прикасаясь к вялым иголкам, и ёж вдруг слабо засопел и задвигал перепачканным носом.
– Живой! – обрадовался сын.
В ладонях мы перенесли ёжика на веранду. Сын принёс свою видавшую виды футболку, и мы уложили на неё пострадавшего. Пододвинули ему под самый нос блюдце с водой. В конце концов, даже оказавшись сколько-то времени назад в луже, теперь он мог уже долго просидеть в сырой яме, но без капли воды. Ёжик не пил. Его глазки были открыты, но безучастны.
– Давай ему молока дадим, – жалобно предложил сын.
– Нельзя ёжикам молоко, – сказала я. Хотя бы это немногое о наших колючих соседях я знала. – Но чем-то подкормить его надо.
– А что едят ежи? – спросил Валерка.
Я пожала плечами:
– Червей. Мышей едят. А вообще, я не знаю. Наверно, сырого мяса можно дать. Но он слишком слабый. Давай поищем в интернете.
Пока я добывала информацию посредством своего телефона, Валерка сидел над ежом, гладил по грязным иголкам и предлагал воду из блюдца.
– У него лапы холодные и уши. Может, укрыть его?
– Лучше руками погрей.
Наконец я выяснила, что истощённому ежу следует давать говяжий или куриный фарш и фрукты. И, разумеется, воду. Курятина у нас была. Мы тонко порезали немного грудки, положили несколько кусочков привезённого с собой яблока.
– Боюсь, это всё, – сказала я. – Ещё советуют его на грелку положить, но грелки тут у нас нет.
– Есть бутылки, – напомнил Валерка.
Я поставила на газ чайник.
Вскоре мы пододвинули тёплую бутылку к боку ёжика, но он и тут остался безучастен.
– Ему главное – попить, – сказала я. – Если пить начнёт, то там, глядишь, и поест. А будет есть, значит, сил наберётся.
Весь вечер Валерка просидел над ёжиком. Он обмыл влажной ваткой его мордочку и лапы, то и дело заменял в бутылке остывающую воду и без конца пододвигал ему под нос блюдце с водой. Иногда ёжик чмокал, но попадала ли вода ему в рот, было непонятно.
«Не выживет!» – решила я про себя и стала думать, как отвлечь сына от его бдения раньше, чем наш пациент перестанет дышать. Стресс будет слишком большим!
В конце концов, скоро стемнеет. Я потихоньку уберу тельце нашего несчастного пострадавшего и утром скажу, что ночью он оклемался и ушёл.
Но Валерка не собирался покидать свой пост, и мои просьбы наносить дров в баню или нарвать огурцов только настораживали его – он всегда был до невозможного чуток к малейшей моей неискренности. Наконец он спросил прямо:
– Ты думаешь, он умрёт?
Я видела, с каким трудом выговорил сын эти слова, и ответила осторожно:
– Знаешь, мне кажется, что помочь ему может только чудо.
Валерка переглотнул и прошептал:
– Дед Мороз?
Он до сих пор верил в Деда Мороза!
– Это зимой, – вздохнула я.
– А летом чудес не бывает?
Я промолчала. Развивать мысль, что чудеса делают люди, сейчас явно не стоило, сын и так был готов посвятить ежу всего себя целиком.
Валерка кое-как поужинал, оглядываясь на неподвижного ежа, и вернулся на свой пост. Когда я в десятый раз сказала, что надо ложиться спать, он перенёс подстилку с ежом и всё его хозяйство к своему дивану. Укутал ежа в старый шарф и лёг, продолжая поглаживать его по лбу и ушам. Засыпая, я слышала звуки передвигаемого блюдца и иногда тихое чмоканье, и на душе у меня было тяжело.
Вскоре сын разбудил меня.
– Мам, дай фонарик!
– Зачем?
– Мне кажется, он мяса поел.
Я включила на телефоне фонарик и подала сыну.
– Валер, ты спи. Всё, что надо, у него есть. Если ему жить, он здесь сам справится.
И всё равно я видела сквозь сон мелькание света. Проснувшись в очередной раз, я разглядела, что сын сидит возле ежа на полу.
– Замёрзнешь, – прошептала я.
– Нет, тепло.
– Ложись давай.
– Мам, может, он спит?
«Умер всё-таки!» – подумала я и сказала:
– Ну конечно спит. Тебе одному не спится. Оставь его в покое, не буди.
Валерка неохотно залез под покрывало.
Я встала в предрассветных сумерках, чтобы убрать тельце погибшего. И остановилась, приглядываясь. Ежа на подстилке не было.
«К себе под бок, что ли, уложил?»
Я поискала взглядом и нашла ежа у порога. Потрогала его, легонько потолкала. И ёж, к моему изумлению, довольно шустро побежал к своей подстилке и блюдцам.
«Да он ест! – не поверила я себе. – Вот уж правда чудеса!»
Я снова легла, но уснуть уже не сумела, слушая несообразно громкое топанье нашего маленького гостя.
Через полчаса проснулся Валерка. В окно уже светили косые солнечные лучи.
– Мамочка, смотри! – закричал он и сел на диване, взъерошенный и сонный, похожий на только что выкупавшегося воробья.
Ёжик стоял над блюдцем и ел.
Он прожил у нас несколько дней. Спал где-нибудь в углу днём и громко топал по всему дому ночью. А потом ушёл, и больше мы его не видели. Валерка каждый вечер выставлял под крылечко миску с едой, и утром она оказывалась неизменно пуста, так что вполне возможно, наш гость навещал нас ночами.
С тех пор каждый раз, уезжая с дачи, мы закрывали яму для ведра широкой доской.
ДОЗОР
Жила у нас собака – рыжий Дозор с хвостом колечком, влюблённый в каждого, кого только видел. Обычно он носился по улицам с моим сыном, а ночь и ещё пару часов проводил на цепи у калитки, чтобы редкие прохожие знали: двор находится под неусыпной охраной.
Когда Валерка увлекался каким-то делом и по полдня не выходил из дома, Дозору становилось скучно. Он натягивал цепь, привставал на задние лапы и заглядывал в окна дома, пытаясь разглядеть, где и чем занят Валерка. Потом, ничего не высмотрев, со вздохом ложился возле своей будки и клал голову на лапы. Пушистый рыжий хвост вытягивался на земле, уши, то бодро встававшие торчком, то переламывавшиеся посередине, уныло опускались, и весь вид Дозора в такие минуты выражал немую скорбь всеми покинутого существа.
Но скорби надолго не хватало. Уши поднимались, лохматый хвост снова загибался колечком и ложился на спину, пасть распахивалась в широкой улыбке. Дозор вскакивал и принимался бегать по двору, насколько позволяла длина его цепи. Радиус движения был хоть и большим, но ограниченным, и тогда, от избытка сил, неуёмной жизненной энергии и любопытства, Дозор принимался с разбега вспрыгивать всеми четырьмя лапами на вертикальную дощатую стенку летника, где ходили куры и козы.
Очутившись на апогее своего прыжка, он успевал бросить короткий взгляд через сетку-рабицу на обитателей летника и тут же снова оказывался на земле.
Сие цирковое действо сопровождалось счастливым повизгиванием Дозора, стуком лап о доски, грохотом цепи. К этому добавлялись всполошённое кудахтанье кур, возмущённые крики петуха, блеяние потревоженных коз. И над всем этим гвалтом разносились, перекрывая его, душераздирающие вопли козла, раздражённого шумом, а возможно, и тем фактом, что на его гарем бросает нахальные взгляды привратный янычар.
Всерьёз опасаясь, что эти регулярные какофонии скоро истощат терпение наших соседей, мы решили переселить Дозора: ближе к дому и калитке, подальше от летника. Выбрали и подготовили новое место, перетащили будку. Осталось перевести самого Дозора.
Я отстегнула цепь от столба и торжественно повела за собой недоумевающего новосёла. Дозор сделал несколько шагов, потом остановился, оглянулся в растерянности и потянул цепь назад.
И вдруг заплакал!
Страдальчески приподнимая бровки и жалобно взвизгивая, он рванулся туда, где ещё недавно стояла его будка.
Не понимая, в чём дело, я ослабила цепь и пошла за ним.
Опасливо оглянувшись на меня, Дозор принялся рыть. Суетливо, поспешно, как видно, боясь, что ему помешают. Сунул в ямку нос, снова порыл – и зубами высвободил из земли перепачканную старую кость. Подержал её, уронил, отбежал и снова принялся рыть.
Костей набралось с полдюжины. Когда-то надёжно припрятанные на чёрный день, теперь они лежали на взрытой земле, и унести их с собой у Дозора не было никакой возможности!
Он собирал их, спихивал носом в кучку, пытался ухватить зубами... Но в его пасть никак не входило больше одной кости сразу! Он в отчаянии повизгивал и возобновлял свои попытки.
Исполненный сострадания, Валерка бросился Дозору на помощь:
– Давай мне!
Видимо, Валерка был другом испытанным и пользовался у Дозора безграничным доверием, потому что Дозор принялся сталкивать свои сокровища ему в руки. Только убедившись, что большая их часть взята, и сам с костью в зубах, он наконец согласился идти к своей будке на новое место.
Пока я прикрепляла цепь, Валерка высыпал косточки в будку и принёс оставшиеся. Отряхнул ладони и потрепал Дозора за ушами.
– Может быть, пойдёте гулять? – предложила я. – Кажется, кому-то надо снять стресс.
– Нет, – протянул Валерка задумчиво. – У Дозора сейчас дела поважнее. Посмотри, сколько ему закапывать!
ЁЛОЧНЫЕ ИГРУШКИ
В преддверии Нового года Валерка решил украсить огромную ель, растущую у нас во дворе возле крыльца. Началось с того, что он пошёл наполнить кормушку для птиц и я попросила его занести из сеней коробку с ёлочными игрушками. Валерка обрадованно уточнил:
– Ёлку тоже нести?
Но когда мы вытряхнули из мешка нашу старенькую, потрёпанную жизнью искусственную ёлку, Валеркина радость поугасла.
– Мам, – спросил он, – а может, купим живую?
Только тогда я взглянула на наше чудо-дерево критически.
– Н-да... Живую, вроде бы, можно, но жалко её.
– Другие же ставят. Вон сколько их продают уже срубленных!
– Спрос порождает предложение.
Валерка уныло кивнул:
– Но хоть лапы-то купим?
– Лапы – обязательно.
Каждый год перед самым праздником мы покупали несколько пихтовых лап, Валерка собирал из них букеты и расставлял в трёхлитровых банках по всему дому. И на несколько дней дом наполнялся восхитительным новогодним ароматом.
Пока ёлочные игрушки согревались с мороза, я услышала, что Валерка разговаривает с кем-то по телефону, и чем дольше он говорил, тем заинтересованнее и бодрее становился его голос. Вскоре сын зашёл ко мне на кухню:
– Мам, у нас же есть ненужные бутылки?
– Какие? – не поняла я.
– Полторашки там или любые. Мне тут дед Андрей кое-что посоветовал.
Вдаваться в подробности Валерка не стал, а у меня дышал жаром обед на плите, и я не стала расспрашивать. К тому времени, когда обед был готов, Валерка уже принёс из гаража десятка два разнокалиберных бутылок и обрезал у них донышки, так что получились неглубокие рельефные тарелочки. Он расставил их в ванной, налил в каждую воды и возился, разводя гуашь. Заинтригованная, я взяла мобильник:
– Пап, чем таким ты занял Валерку?
Дед Андрей, довольный, рассмеялся:
– Я рассказал ему, как мы, ещё в детском садике, украшали ёлку на улице. Наливали подкрашенную воду в разные формочки, вкладывали верёвочки и выносили на мороз. Вода застывала, и получались ёлочные игрушки.
В самом деле, вскоре Валерка принялся выносить свои самодельные формочки с разноцветной водой из дома и расставлять их на скамейке во дворе.
За обедом он спросил:
– Сейчас будем собирать ёлку?
– Подождём, – ответила я. – Завтра вечером поставим.
– Почему?
– Давай съездим с утра в город, может, купим новую ёлку?
Валерка обрадовался:
– Вот здорово! И лапы заодно купим, и игрушки новые!
После обеда Валерка занёс застывшие формочки обратно в дом и снова составил их в ванной. Каждые несколько минут он бегал проверять, отошёл лёд от форм или нет.
– Валер, давай сделаем проще, – предложила я.
– Как?
– Нальём тёплой воды в таз. Опускаешь туда формочку, вынимаешь, вытряхиваешь.
– Круто! – восхитился Валерка.
Буквально через несколько минут мы уже развешивали ледяные игрушки на ветвях нашей ели. Прозрачные, разноцветные, они блестели на солнце среди тёмной хвои.
– Их так мало! – сказал Валерка, когда мы закончили. – А пока делал, казалось много!
– Можно сделать ещё несколько раз в этих же формочках.
– Точно! Но знаешь... всё равно это не то.
– Почему же? Очень здорово получилось.
– Игрушки висят низко. А выше не украшено. Может, подставим лестницу?
– Не получится, Валер. Её не к чему прислонить, ветки слишком густые и гибкие.
Мы ещё полюбовались сияющими ледяными игрушками.
– В них будто лампочки, – сказал Валерка.
– Ну что, давай заходить? – спросила я.
– Сейчас, только в кормушку насыплю.
Привыкшие за зиму к ежедневному двухразовому питанию, птицы уже поджидали Валерку, рассевшись в отдалении на садовых деревьях, на коньке бани и на заборе. Обычно они подлетали ближе, но сегодня мы суетились у самой кормушки, и они не решились занять свои места.
Утром Валерка привычно покормил кота в доме, кур в стайке и Дозора во дворе, высыпал птицам корм. Мы заперли дом и отправились в город.
День получился ярким. На рынке переливались под солнцем каскады мишуры, блистали в ящиках ёлочные игрушки, ряды искусственных ёлок, белых и зелёных, вырастали среди этого блеска настоящим бором. Электрические гирлянды, бенгальские огни, хлопушки и фейерверки, людская сутолока ещё увеличивали ощущение приближающегося праздника.
Мы возвращались домой уже под вечер, усталые и нагруженные покупками; новую ёлку, нетяжёлую, но объёмную, несли вдвоём. Дозор, как всегда, услышал наше приближение издалека, запрыгал, залаял, радостно заподвизгивал. Мы вошли в калитку, опустили ёлку на снег, переводя дыхание. Дозор поставил лапы Валерке на грудь, и сын потрепал его по ушам.
– Знаешь что? – сказала я. – Оттранспортируй ёлку в дом, и тогда занесём сумки.
Валерка подхватил ёлку и потащил её перед собой по дорожке. Но, едва завернув к крыльцу, остановился и попятился. Он осторожно положил ёлку, и его рука потянулась к карману с мобильником. Удивлённая, я пошла к нему.
– Мам, тише! – прошептал Валерка.
Я осторожно выглянула поверх его шапки – и даже беззвучно ахнула.
Вечер был морозным и тихим. Солнце склонилось к закату, снег играл белыми искрами, и наша ель, как и накануне, темнела густой хвоей. В её глубине взблёскивали ледяные Валеркины украшения.
Но на этот раз ель была украшена вся, от нижних веток до макушки! Только в роли новых игрушек выступали птицы! Те самые, которых Валерка кормил уже два месяца, с самого наступления холодов; для которых выращивал и выколачивал семечки, собирал и сушил рябину, иргу и ранетки, кормушки для которых неизменно наполнял два раза в день. Не дождавшись сегодня своего обеда в привычное время, птицы собрались поближе к кормушке.
Выше всех на ветках сидело несколько красногрудых крупных снегирей с белыми полосками на чёрных крыльях; ниже беспокойно вертелись желтогрудые синицы. В их шустрой компании я разглядела голубоватого, с коротким хвостиком, поползня. Пёстрые, расписные щеглы расположились отдельной стайкой на нижних ветках среди ледяных игрушек. Всё оставшееся пространство на ветках усыпали, будто шарики, коричнево-серые воробьи. И, словно желая дополнить этот еловый наряд, на наших глазах к ели подлетел с клёканьем, характерно подныривая в воздухе, дятел. Большой, с бело-чёрным оперением и в маленьком красном беретике, залихватски сдвинутом на затылок, он уселся на самую верхушку ели.
Мало того! Наши нежданные ёлочные игрушки ещё и звучали! Как видно, предчувствуя оттепель, галдели воробьи; в их гвалт вплетался ясный перезвон синиц; щеглы тиликали нежными переливчатыми голосами; несколько раз, сильно и чисто, свистнул снегирь...
Торопясь заснять представшее нам зрелище, Валерка даже закусил губу.
Но зрелище оказалось кратким. Птицы позировали нам всего несколько секунд. Затем они единым духом спорхнули и рассыпались по окрестным деревьям.
Валерка опустил телефон.
– Мам, ты видела? Как здорово, да?
– Да! – сказала я, тоже находясь под впечатлением. – Необыкновенно! Это так они решили сказать тебе спасибо за заботу.
Валерка радостно засмеялся:
– Поздравили с Новым годом!
ДОРОГА К ПАСТБИЩУ
Ежедневно я выводила коз на пастбище – заброшенный соседний участок, который заполонили молодые сосенки и американские клёны.
Первым шествовал Насреддин. Крупный сильный зверь, он вёл меня, куда хотел сам. А хотел он в первую очередь к сложенным во дворе у гаража тючкам прошлогоднего сена. Если бы я положила это сено своим копытным в кормушки, никто из них и не взглянул бы в его сторону – они снисходили только к самому свежему. Но пройти мимо того, что им не предлагалось, было для них оскорбительно.
Насреддин уверенно тянул меня к тючкам и вырывал клок сена. Прилагая все силы, я оттаскивала его. Жадно прожёвывая, с видом мученика, голодавшего неделю, он неохотно отходил, чтобы через несколько шагов рвануться в другую сторону – к росшему у дома большому кусту чёрной смородины. Я отчаянно натягивала верёвку, стараясь не допустить его к нежным, усыпанным ягодами веткам. И борьба получалась яростная. Насреддин рвался к кусту, я, выгибаясь и зарываясь подошвами в траву, всё-таки принуждала его отвернуть в сторону.
С болью в сердце должна признать, что нередко проигрывала в этом единоборстве и Насреддину удавалось ущипнуть с веток листок-другой.
Дальше по курсу была настурция, вившаяся на солнышке по стене бани. Тут уж я в прямом смысле вставала грудью – заходила между козлом и яркими, как пятна солнца, цветами и толкала его, вырывающегося, в бок, отворачивала вожделеющую морду, пихала, пока он не уступал если не моей превосходящей массе, то решимости и отчаянию. С гордостью сообщаю, что отщипнуть от драгоценных и нежно любимых вьюнов никому из копытных не удалось ни разу.
Теперь мы попадали на последний на нашем пути участок искушения. Он представал в виде торцов грядок. Густая морковная ботва была столь же нестерпимо соблазнительна, как смородина, и столь же малодоступна – её отгораживал невысокий забор. Дотянуться, как правило, удавалось только до тех листьев, которые неосторожно высовывались между планками забора.
На этом полоса препятствий заканчивалась, и, втиснувшись в калитку, оставленную нами в заборе между участками, Насреддин бодро устремлялся к сосенкам на дальнем конце своего пастбища. Он сам выбрал себе это место. Клёны он уважал, но предпочитал обгладывать кору и обрывать хвою с нежных сосен.
Здесь я привязывала Насреддина, трепала его по длинным твёрдым ушам и уходила за следующим персонажем игры-бродилки «Дорога к пастбищу».
Белочка радостно подбегала ко мне, привскакивала на задние ноги, норовя закинуть передние мне на плечи, чтобы поцеловаться. Когда она была помладше, я позволяла ей это – уж очень забавно она тянулась ко мне, пошлёпывая губками, хоть от соприкосновения её губ с моим лицом я всё-таки уклонялась. Но теперь Белочка была крупной самочкой с тяжёлым выменем и постепенно удлинявшейся бородой, и я слегка отталкивала её, чтобы избежать объятий. Она послушно давала мне надеть на неё ошейник и размеренно выходила из летника во двор.
Полоса препятствий повторялась. Прошлогоднее сено – не такое и вкусное, но нельзя же пройти мимо! Оттаскиваю с гораздо меньшими усилиями; смородина – вожделенная и прекрасная, но практически недоступная, поскольку кротость, преобладающая в характере Белочки, явно мешала ей в достижении цели; настурция – не достававшаяся даже могучему Насреддину, она маячила Белочке такая же недостижимая, как луна в небе; морковная ботва – здесь вполне удавалось отщипнуть лист-другой, но этим дело и ограничивалось. И вот калитка и любимые клёны. Подобно своему супругу, Белочка бросается вперёд, вскакивает на задние копыта, опирается передними на тонкие стволы и погружает морду в жиденькую, ещё не сощипанную листву. Счастье достигнуто!
Я привязываю Белочку на длинную верёвку к избранному ею клёну и снова возвращаюсь в стайку.
Поймать, чтобы вывести на прогулку, дикую Розу было так же трудно, как пляшущий солнечный зайчик. Роза очень хотела гулять, но попасться кому-то в руки было ниже её достоинства. Она металась по всему летнику, уклонялась от моих рук с проворством, явно превосходящим мою реакцию, и такая гонка могла длиться и не пять минут, и не десять – в отличие от меня Роза не уставала. Поэтому я давно прекратила непродуктивные соревнования. Я брала ошейник с верёвкой и вставала в слегка приоткрытой калитке. Убегать было не от кого, а гулять хотелось, и, в сомнении попереступав изящными копытцами, Роза брала разбег и врезалась рогатой головой мне в руки, как видно, решая прорваться с боем. Я тут же застёгивала ошейник вокруг изящной шеи и вытаскивала упиравшуюся пленницу, царственно гордую и не покорившуюся, из летника во двор.
Затем я запирала калитку и проводила через игровое поле своего последнего персонажа.
С первых же шагов Роза отчаянно кидалась к тюкам. Она явно догадывалась о моих планах уморить её на пастбище голодом и рвалась к прошлогоднему сену, как к последнему источнику жизни, которой уже к вечеру предстояло угаснуть, вырывала из тючка клок и принималась жадно жевать, давясь и сглатывая. Поскольку она находилась в наименьшей весовой категории из всей своей семьи, я уводила её прочь без особых физических затрат. Но на пути уже вставал вожделенный куст смородины. И Роза отчаянно бросалась к нему. «Как бежала я через мосточек, ухватила кленовый листочек»!
Без больших усилий я уводила её в сторону, лишая этого богатого источника витаминов, и перед нами представала настурция. Роза делала отчаянный рывок – но и здесь победа оставалась на моей стороне. Тогда глаз пленённой строптивицы начинала ласкать морковная ботва. На предельной скорости я волокла козу мимо – и ещё несколько сочных ажурных листьев оказывались в козьих зубах.
Проход в калитку – всем троим отчего-то всегда хотелось протиснуться в неё одновременно со мной – и вот оно, счастье! Роза выбирала себе клён и бросалась к нему с такой силой и скоростью, что умудрялась протащить меня за собой. Тоже вспрыгивала на задние копытца и упиралась передними в тонкие стволы. Бородатая морда в листве, и на этой морде – выражение абсолютного счастья.
Привязываю, отхожу, критически осматриваю всех троих – все довольны и самозабвенно насыщаются, никто не запутался, не обмотал свою верёвку вокруг стволов – это начнётся через пять минут после того, как я уйду с пастбища, – солнышко греет, трава густая – словом, краткий миг земного рая, полное благоденствие.
ПАСТБИЩЕ ВО ДВОРЕ
Благодаря усердию козьего семейства наступил момент, когда пастбище оказалось выщипано подчистую. Трава, клёны, малинник – всё было съедено. Ввиду наступающего в разгар лета травяного дефицита я решилась разлучить семейство и однажды увела Насреддина на дальнюю часть нашего огорода, где обмотнула его верёвку вокруг ствола черёмухи; Белочку привязала к скобам для навесного замка на дверях гаража; а дикую Розу препроводила за дом, под окна кухни, где привязала прямо к забору. И стала ждать, что будет.
Ханжа Насреддин нашёл себе заделье, принявшись обгрызать сосновую кору со стоявшего поблизости сарайчика, собранного из соснового горбыля. Это занятие настолько увлекло его, что он не стал предъявлять мне претензий за разлуку со своими дамами. Да и разнотравье под черёмухой и на меже вполне удовлетворило его аппетит.
Белочка, обнаружив себя привязанной в непривычном месте и в таком же непривычном одиночестве, принялась рваться во все стороны и отчаянно блеять. Никакие травяные заросли вокруг не могли привлечь её внимание и заставить забыть о внезапно потерянной родне. В результате своих прыжков она вытоптала себе небольшую площадку в зарослях, но не съела, кажется, ничего – стресс оказался слишком велик.
Розочка также не подумала притронуться к траве. Для начала она попыталась снести забор, раскачивая его во все стороны верёвкой, но затем обнаружила кухонное окно.
Прислушиваясь к отчаянным воплям Белочки, я возилась на этой самой кухне. Каким оказался мой шок, когда, подняв на мгновение голову, я увидела заглядывающего ко мне в дом чёрта! Копыто, чёрная бородатая морда с рогами и совершенно потусторонняя наглая ухмылка – это было слишком. Я подпрыгнула и едва не издала визг прежде, чем поняла, что это всего-навсего коза!
На ослабевших ногах я стояла, держась за обеденный стол. Сердце колотилось сразу в желудке и в горле. Потом я села. Подышала, приходя в себя, прокашлялась.
Довольная, Роза постучала в стекло рогами. Я погрозила ей кулаком, вышла к ней и укоротила верёвку. На обратном пути погладила Белочку в надежде её успокоить и снова вернулась в дом к своим делам.
Оказавшись лишённой едва найденного развлечения, Роза, вторя своей сестре, принялась кричать.
Кто не слышал отчаянного козьего крика, тот лишь отдалённо может представить себе, что это за звуки. Через полчаса ко мне пришла соседка: «Уберите, пожалуйста, козу! Мне телевизор не слышно!»
«Хочешь поссориться с соседями – заведи козу» гласит народная мудрость. Я ссориться не хотела. Поэтому мне пришлось отвязать своих девчонок и отвести их на голое пастбище, потом взять серп, нарезать травы во дворе и отнести её к ним. Ну не анекдот? Абсолютный!
Примерно таким же фиаско закончились мои попытки привязать коз за оградой на обочине дороги. В незнакомом месте они отчего-то начисто отказывались от травы и заменяли трапезу оглушительным дуэтом. Насреддин присоединял к их хору свой мощный голос, и какофония выходила потрясающая. Боясь, что потрясает она в первую очередь моих соседей, и, кроме того, не достигнув требуемого результата, я отказалась и от таких выпасов. В конце концов, сощипанная трава восстанавливалась быстро, серп и литовку никто не отнимал, а клёнами зарастали все окрестности. Так что по-прежнему каждый мой день начинался и заканчивался одним: я нарезала траву, наламывала ветки и несла всё это богатство в стайку, чтобы у моих драгоценных постоянно было заделье на безделье.
ПЕТЬКА
Петух Сулейман прожил у нас долго и скончался в преклонных годах – почти одновременно с верной женой своей, такой же крупной и серой, как он сам, курицей Хюрремкой. На смену ему пришёл другой петух с именем вечным и исконно петушиным – Петька. У него образовался собственный гарем из небольших рыжих курочек-несушек, самыми заметными из которых оказались Рыжуха и Перепёлочка. Но сейчас речь не о них.
В отличие от своего роскошного и во всех отношениях выдающегося предшественника, Петька был мелок размерами и окраской как-то неказист: рыжий, с белым хвостом, будто приставленным к нему от другого петуха. Правда, рыжие перья его отливали чистым золотом, на шее – червонным, к спине и бокам переходившим в пшеничное.
Если говорить честно, я не хотела оставлять его. И мне, и сыну нравился другой петух: крупный чёрный красавец с красными бородкой и гребнем.
А этого я как-то раз, когда сына не было дома, поймала и передала соседу с просьбой сунуть его под топор. Петух заверещал дурным голосом и втянул длинную свою петушиную шею в плечи, так что только гребень остался наружу. Куда рубить-то? Сосед встряхнул петуха, не понимая, как это у него получилось, но Петька не сдался и шеи не вытянул. В итоге я вернула свой несостоявшийся кулинарный шедевр в курятник и сердито бросила его в угол.
До вечера Петька сидел ни жив ни мёртв. Но потом пришёл в себя. Как видно, он решил, что обманул смерть, а посему бояться ему больше нечего. Он осмелел и постепенно начал забирать власть в курятнике в свои хилые лапы. А его более крупный собрат словно сам уступал ему первенство. Вместо звонкого, чёткого «ку-ка-ре-ку», к которому мы привыкли при Сулеймане, теперь из стайки доносилось тоненькое, какое-то жалобное и почти вопросительное: «ки-ки-еки?» В то время как второго петушиного голоса, кажется, вообще не звучало. Петька преследовал чёрного петуха, своего конкурента, по всей стайке, загонял его в угол, на насест, на дверь. Чёрный и не пытался дать сдачи.
А потом чёрный пропал. Однажды утром я нашла его бездыханное тело в углу стайки. Отлетался, даже толком и не покукарекав. Нам было его жалко, но бедный петух явно не вынес соперничества.
В отличие от Сулеймана, никакой почтительности к Валерке Петька не испытывал. При попытках сына взять куриного воеводу на руки тот улепётывал от него с суматошными воплями, а если всё-таки попадался в руки, то не сидел смирно, а бился и норовил клюнуть своего пленителя, и я то и дело просила сына не изливать любовь на зверя, не способного оценить такое великое чувство. Зато Петькины дамы мчались, сбивая друг друга с ног, Валерке навстречу, стоило ему открыть дверь стайки. Каждая желала поприветствовать принца своей мечты первой и первой взобраться к нему на руки.
Очень быстро Петька научился некоторым приёмам не то карате, не то джиу-джитсу. Издав своё писклявенькое «ки-ки-еки?», он подпрыгивал и наносил удар когтистыми лапами по ногам того, кто осмеливался войти в стайку. Когти были длинными и острыми, и удар получался действительно сногсшибательным. Промыв и заклеив однажды глубокие царапины на своих ногах, я отказалась входить в логово этой безумной птицы. Сын же, преисполненный нежности к своему драгоценному питомцу, не дрогнул. Он, мне кажется, даже не осознал стремления Петьки не впускать его в свои владения. И Петькина агрессия разбилась об эту Валеркину нежность, как морская волна о волнолом. К моему вящему изумлению, Петька понемногу присмирел и перестал кидаться на Валерку.
Зимой мы застилали пол в стайке сеном. Куры ходили, утопая и с трудом разгребая его лапами в поисках потерянных зёрен, но спать в нём не соглашались, предпочитая насест, где рассаживались не плечом к плечу, что помогало бы им сохранять тепло, а на расстоянии, призванном, судя по всему, подчеркнуть их индивидуальность.
Поэтому, когда подошли большие морозы, мы с Валеркой посовещались и решили временно забрать наше птичье достояние в дом. Занесли и поставили на кухне клетку, постелили в ней сено, прикрепили поилку. Когда с приготовлениями к Большому Переселению было покончено, Валерка отправился в стайку.
Он ловил кур и носил их в дом, где с бесконечными политесами пересаживал их в новое жилище. Куры охотно шли к Валерке, они привыкли к его объятиям. Но не таков был петух. В руки он не дался и вместо этого бросился в бега, устроив переполох в своём гареме. Его дам уносили, и он не сомневался, для чего именно!
Мысленно прощаясь на бегу с каждой из них, он, как мы вскоре поняли, принял решение избежать общей участи, чего бы оно ему ни стоило. За жизнь нужно было бороться, это он усвоил давно.
Принеся в дом последнюю курицу, Валерка ушёл в стайку и вернулся растерянный:
– Мам, Петька пропал!
– Как это? – не поняла я. – Умер от разрыва сердца?
– Нет. Наверно, выскочил в дверь, пока я не видел.
– На такой мороз? Едва ли!
Мы отправились в стайку вместе. Действительно, Петьки нигде не было. Мы вышли во двор, Валерка присмотрелся. Нет, куриных следов на снегу было не заметно. Не улетел же он сразу на небо? Но тогда где он?
Мы стали обшаривать летник, а затем снова стайку. В углу у нас были сложены тюки сена. Валерка успел осмотреть их, но мы шли уже по второму или третьему кругу – где-то же должен был найтись петух, если, конечно, он и правда не перенёсся в другое измерение!
К этому времени я уже давно обходилась без зрения, поэтому принялась ощупывать колючее сено руками. И мои ладони попали на что-то мягкое! Оно рванулось с истеричным кудахтаньем, и на Валерку налетел собственной персоной Петька. Валерка схватил его и ошеломлённо сказал:
– Сено жёлтое, и он тоже, да ещё темно там! Зажался и притих!
Петька не двигался и сидел у Валерки на руках с приоткрытым клювом, находясь, как видно, в полуобморочном состоянии. Валерка осторожно встряхнул его:
– Эй, ты чего?
– Неси его скорее в клетку, – сказала я. – Увидит своих кур – оклемается.
Петух пришёл в себя только к ночи: затрепыхался, встал на лапы и вытянул шею, видимо, пересчитывая своих дам. Понял, что жизнь продолжается, и деловито клюнул несколько раз из кормушки.
С этого времени жизнь у нас в доме стала ни на что не похожей. Стоило кому-то ночью пройти по комнатам, чтобы попить водички, как, услышав шаги, Петька тут же вскакивал, начинал хлопать крыльями и победно заводил:
– Ки-ки-еки! Ки-ки-еки! Ки-ки-еки!
Эти вопли звучали в ночи, как удары колокола. Он повторял их не три раза, и даже не десять, а на протяжении получаса, с интервалом секунд в пятнадцать – ровно таким, какой нужен, чтобы мы успевали перевести дух, решить, что всё закончилось, и снова положить голову на подушку. Именно в этот момент нас настигало следующее громоподобное «Ки-ки-еки!»
Иногда мне начинало казаться, что своими ночными выступлениями Петька мстит нам за перенесённые по нашей милости психологические травмы.
Поэтому, едва морозы ослабли, мы, с чувством праздника на душе, вернули кур с их крикливым командиром обратно в стайку, вознося вдохновенные молитвы о том, чтобы больше такие холода не повторялись.
Но они повторялись, и со временем Петька научился улавливать по ночам не только наши шаги, но любое движение в комнатах. И начинал хлопать крыльями, заранее ставя нас в известность о неотвратимом концерте.
Несмотря на это, он продолжал оставаться в числе первых любимцев сына, чего, правда, так и не сумел оценить.
СТАНЦИЯ ОЗЁРКИ АЛТАЙСКОГО КРАЯ
Жил на земле такой святой – Иоанн Кронштадтский. Жил в XIX – начале XX века в Санкт-Петербурге. Какая же связь между кронштадтским святым, почившим более ста лет назад, и жителями нашей затерянной среди сосновых боров Алтайского края станции Озёрки?
Наверняка многие жители Озёрок ещё помнят неприметного седобородого старичка, своего односельчанина, который каждый день возле школы раздавал ребятишкам конфеты, каждого гладил по голове. Жил он со своей женой Марией Иосифовной на улице Водопроводной, что совсем рядом с нынешнем храмом. Храма тогда не было. А вокруг этого старичка жили и близко общались с ним одинокие бездетные люди. Односельчане называли его между собой дедом Белая Борода.
Для того чтобы выяснить, кто же был этот человек, группой активистов нашего храма «Неопалимая купина» был начат сбор информации.
Но с чего же начался интерес к деду Белая Борода?
В нашем храме есть две особые иконы. Одна из них – кровоточащая. На ней капли крови. Эту икону, едва открылся храм, пожертвовала сюда наша односельчанка Софья Меньшова. Эта икона хранилась у неё в комоде завёрнутой в белую тряпочку. Племянница как-то раз попросила: «Баб Сонь, покажи икону». Они развернули её, а она вся залита кровью. Её попытались оттереть. Лик вытирается, а тряпочка остаётся чистой. В нашем храме она стала одной из первых, можно сказать, чудотворных икон.
Выяснилось, что эту икону Софье Меньшовой подарил когда-то дедушка Белая Борода.
Вторая икона – деревянная, в потемневшей от времени рамке и с чёрно-белым изображением. Что там, на этой иконе, понять было невозможно. Через полгода одна прихожанка спросила: «Вы знаете, что у нас в храме чудо?» – «Какое может быть у нас чудо?» – «А вы на икону посмотрите!»
Она начала проявляться в цвете! Сначала часть, а потом полностью! Бумажная икона, то есть две иконы в одной рамке, обе Божией Матери. Одна Скоропослушница, другая Иерусалимская. Они даже заблестели золотом. И надпись: «Санкт-Петербург, 1902».
Когда только что пришедший в наш храм новый настоятель иеромонах отец Исаия узнал об этом, он-то и благословил активистов начать сбор информации. Оказалось, обе эти иконы – наследие дедушки Белая Борода и близко знавшихся с ним бездетных людей.
Дедушка Белая Борода, Фёдор Емельянович. Долго не удавалось установить его фамилию, как и то, кто он такой и откуда появился.
Отец Фёдор был гостеприимный. К любому человеку относился с уважением. Наша односельчанка Галина Нинилина рассказывает: «В доме дедушки и его жены была большая веранда, на веранде стол с лавками, и на нём много посуды. Потому что в любой момент, сколько бы гостей ни пришло, всех они принимали, всех угощали. Мы маленькие были, но, с какими бы своими проблемками ни прибегали к нему, он всё выслушает внимательно, вникнет, что-то подскажет; и я просто дыхание затаивала и этой его благодатью напитывалась, так мне было рядом с ним хорошо!»
Он был настолько светлым, добрым человеком! Некоторые считали его странным, а он, как понемногу стало нам понятно, был духовным чадом Иоанна Кронштадтского: всем готовый помочь, всех одарить. Деньги давал, когда просили одолжить, даже зная, что их не вернут. Это тоже черта Иоанна Кронштадтского. Фёдор Емельянович обеспечивал саженцами всё село. Малина, вишня пошли от него. Видимо, ему высылали саженцы и рассаду с Украины, откуда он родом. Он их здесь акклиматизировал и раздавал всем желающим. Удалось найти его страничку в хозяйственной книге в сельсовете, там написано: портной. Полностью всё облачение, всю одежду он шил себе сам. Такие были труженики! Всё умели!
Через сельсовет удалось узнать имена и других людей. У них не было детей; они все жили как братья и сёстры, как положено монахам. Похоронены они на нашем кладбище отдельно женщины, отдельно мужчины, по-монашески. Следовательно, на станции Озёрки задолго до того, как здесь открылся первый храм, был мирской монастырь.
Все, кому доводилось слышать, как они поют во время службы, отмечали их высокий уровень и профессионализм. У них было своё исполнение. В Питере такой уровень был в том самом храме Андрея Первозванного, где служил отец Иоанн Кронштадтский.
У Иоанна Кронштадтского было очень много последователей – духовных чад. Когда он умер, нашему отцу Фёдору (Белой Бороде) было 18 лет, он едва успел принять монашество. На день его хиротонии отец Иоанн Кронштадтский лично подарил ему дароносицу. Через девять лет произошла революция. И духовные чада Иоанна Кронштадтского начинают спасать иконы, святыни и сами спасаться. Разъезжаются. Некоторые приехали сюда. Почитание Иоанна Кронштадтского привезли на Алтай именно они, и началось оно со станции Озёрки.
Итак, постепенно выяснилось, что наши монахи – это не кто иные, как семья Иоанна Кронштадтского! Они называются его семьёй, потому что являются его духовными чадами.
Истинные монахи всегда ищут тишины и уединения. Недавно наша односельчанка показала в лесу одну поляну. Там у монахов стояли шалаши, было пастбище, и они на всё лето уходили туда в уединение. У них были ульи, мёд свой, и было у них заведено угощать всех, кто к ним забредал – грибник или ягодник, – чаем с мёдом поить.
Мария Иосифовна, названная жена отца Фёдора, тоже была монахиня. Она родилась в 1888 году в селе Таросовка Харьковской области и умерла в 1971 году. Она была из репрессированных, и, чтобы как-то её защитить, отец Фёдор заключил с ней фиктивный брак. Хотели наши активисты найти документы об их регистрации, но пока не всё удаётся.
Дом на Водопроводной, где жил отец Фёдор, к сожалению, не сохранился. Монашествующие собирались там, у него в доме. Его спальня была подобием алтаря храма, где они совершали богослужения. А уже в комнате стояли молящиеся, и причащались здесь же.
Так расследование началось с одного деда Белой Бороды, от него наши активисты вышли на всю монашескую общину.
Позднее обнаружилось, что существует альманах «Иоанн Кронштадтский на Алтае». Оказывается, раньше работа по сбору информации уже проводилась. В альманахе есть интервью с матушкой Лидией, женой священника Михаила Скачкова, служившего в Покровском храме в Барнауле. Отец Михаил, оказывается, являлся племянником нашего деда Белой Бороды! И вот мы узнаём имя дедушки Белой Бороды: отец Фёдор Гребенюк! Из этого же альманаха стало известно, что после революции в Озёрки приехали 12 монахов и монахинь, певчих храма Андрея Первозванного в Санкт-Петербурге.
У дедушки Белая Борода была сестра Параскева (Прасковья Емельяновна Гребенюк, 1905–1976). Они жили на Украине. Ещё во младенчестве она переболела оспой и полностью потеряла зрение. Когда ей было около двух лет, родители написали письмо Иоанну в Кронштадт. Пришёл ответ: такого-то числа Иоанн Сергиев (Кронштадтский) молился за ребёнка. И именно в тот день она прозрела!
Впоследствии Параскева жила в Озёрках, об этом пишет в своих воспоминаниях жена её сына, священнослужителя Михаила Скачкова. Параскева ей это письмо показывала, но не отдала. Где оно теперь – неизвестно. Когда она умерла, письмо затерялось.
История о Параскеве была напечатана в издании, посвящённом чудесным исцелениям по молитвам отца Иоанна. Книги со временем разошлись по всему миру. Эта Параскева похоронена на нашем кладбище, на ст. Озёрки.
Жили в Озёрках святые люди, вместе молились, вели совместное хозяйство.
Дедушка Белая Борода (отец Фёдор) прожил 90 лет. Он родился в 1890 году в селе Корносовка Днепропетровской области, умер в 1980-м и похоронен на нашем сельском кладбище.
Народу на похоронах было так много, что к гробу невозможно было подойти. Его несли от самой Водопроводной на руках. Очень его почитали!
Дароносицу Иоанна Кронштадтского отец Михаил Скачков передал в музей Свято-Георгиевского храма в Новоалтайске. Позднее Свято-Георгиевский храм передал её в женский монастырь в с. Кислуха, когда там открылся музей при паломническом центре «Матронушка». И вот там отец Исаия, настоятель нашего храма, с этим подарком повстречался. Дароносица оказалась пустая, то есть только футляр. А чаша и ложица после смерти отца Михаила оставались у матушки Лидии. Сейчас они – достояние музея, создающегося при нашем храме.
Не всё открывается сразу. Но помаленьку, крупицами, удаётся собирать информацию. Для того чтобы это стало достоянием сегодняшней православной общины, нашего храма, села, а может быть, Сибири и страны в целом...
* * *
Теперь речь пойдёт о самой станции Озёрки, о её истории и достопримечательностях.
В 1913 г. в наших краях начали прокладывать железную дорогу Новониколаевск – Барнаул. Именно тогда был построен 15-й технический разъезд. В 1927 г. он был переименован в станцию Озёрки.
Места были озёрные. Существовало предание, что по многочисленным озёрам можно добраться до самого Барнаула. Озеро Большое было огромным, на нём и купались, и ловили рыбу, и плавали на лодке. А в 1943 г. именно на этом озере проходили съёмки фильма «Кощей Бессмертный». Но к 80-м годам вода ушла, озёра прекратили своё существование.
На станции Озёрки, в конце улицы Линейной, где она поднимается в гору и уходит к лесу, есть памятный камень, установленный на могиле красноармейцев. Существуют две версии появления этой могилы. По одной, 10 июля 1918 г. красноармейцы обороняли станцию Усть-Тальменская от отряда офицеров-белогвардейцев. Белогвардейский отряд был уничтожен. Раненых красноармейцев отправили поездом в барнаульский госпиталь. На 15-м разъезде с поезда сняли умерших. На их-то могиле и лежит памятный камень.
По другой версии, бой красноармейцев с белогвардейцами произошёл здесь, на ст. Озёрки, в так называемом районе Аманалки. Там были склады продовольствия, одежды. Погибших красноармейцев друзья похоронили в красивом месте возле озера Хвощевое, доходившего тогда до самой железной дороги, и поставили на могиле камень. Со временем озеро ушло, а камень остался до сих пор.
Ещё в середине 60-х гг. дети находили в этом месте патроны. И в тех же 60-х погребённым под камнем красноармейцам был установлен памятник возле бывшего здания сельсовета, неподалёку от мемориала героям ВОВ.
Как уже упоминалось, в 1943–1944 гг. на озере Большое Александр Роу снимал своего «Кащея Бессмертного». В массовке были задействованы жители обоих Озёрок. Артисты жили в здании старого клуба на станции Озёрки. Белый конь, на котором в фильме едет богатырь, был из нашего леспромхоза. Речка в фильме – наша Кашкарагаиха. Первыми зрителями были наши односельчане. В леске возле клуба натянули полотнище и первый раз показывали ещё не до конца смонтированный фильм.
Население ст. Озёрки (включая пп. Восточный и Литвиновка), по последним данным, составляет 5370 человек.
На сегодняшний день на станции Озёрки действуют: поликлиника с дневным стационаром, храм, библиотека, почта, отделение Сбербанка, средняя школа, детский сад, клуб, лесхоз, 2 кафе-бара, 15 магазинов. В помещении библиотеки работает группа «Озёрские берегини». Женщины плетут маскировочные сети для бойцов СВО.
© Любовь Молодых. Все права защищены.
Галина БОГДАНОВИЧ (Барнаул)
МОЙ БАРНАУЛ
Ты не был местом моего рожденья,
Но юность полюбил мою когда-то.
С тобой иду ступенями взросленья,
Пью воздух твой с цветочным ароматом.
Перед стихией ветра замираю,
С дождями плачу пасмурной порою,
От стужи вьюг лечусь синичьим граем,
Любуюсь яблонь свадебной фатою.
Твой гастроном под шпилем оберегом
Стал землякам, разбросанным по свету.
Близки мне запорошенные снегом
Знакомых улиц строгие сюжеты.
Высоток стройных каменные спины
Стоят стеной в покой и лихолетье.
Резные ставни теремов старинных
Уводят вдаль к покинутым столетьям.
Сжимая внуков тёплые ладошки,
Пройдусь по скверу с голубиной стаей.
Бросая сизым свежих булок крошки,
Узна́ю юность в барнаульском мае.
НА ТЕЛЕЦКОМ ОЗЕРЕ
Сорвался катер с привязи причала,
Где в рай Телецкий продают билет.
Стирают волны берега начало,
Струится за кормою пенный след.
Рисует ветер тонкие узоры,
На гладком полотне зелёных вод.
Штыками елей ощетинясь, горы
Вокруг смыкают тесный хоровод.
Ютятся у подножия кордоны,
Сироткою избушка лесника
В тень прячется средь заповедной зоны.
(В такой Ивана потчует Яга.)
Шумящие потоки водопадов,
Со скал несутся под крутой откос.
Под градом вспышек фотоаппаратов –
Эстюба, Корбу, Соболиный хвост.
Бывалый капитан немногословен.
В раскосом взгляде – преданность земле,
Где каждый вдох на красоте настоян,
А каждый взгляд – блаженством на челе.
ВЕСНА В ИНДУСТРИАЛЬНОМ РАЙОНЕ
Там, где древнего мамонта бивни
Залегают под толщей земной,
Как грибы после летнего ливня
Поднимается ввысь новострой.
Двадцать первого века высотки,
Рассекают небес синеву.
Облаков белоснежные лодки
Караваном по крышам плывут.
Солнца диск над просторами улиц,
Золотящий изгибы машин,
В галерею простуженных лужиц
Превращает утёсы из льдин.
В зоопарке зевают медведи,
Африканского льва слышен рык,
Извещающий мир о победе
Чар весны, приоткрывшей свой лик.
Окончанию снежной премьеры
Во дворах рукоплещут ручьи.
Скоро в местные парки и скверы
Из гостей возвратятся грачи.
Колобродит, о счастье мечтая,
Молодежь под церквей перезвон.
В хлебосольной столице Алтая
Оживает окрестный район.
В честь индустрии назван недаром –
Современный, большой, деловой.
Под ногами бежит тротуаром
По утрам на работу со мной.
* * *
Несётся по ветру листок,
Как по волнам незримым парус.
Лежат сугробами у ног
Остатки лета на бульварах.
Снаружи осень и внутри.
Пленённых мыслей рой тревожный.
И сколько в небо не смотри,
Не станет день светлей, художник.
По-черепашьи тяжело
Ползут седые тучи стаей.
Цветное райское тепло,
Как угли, тихо догорает.
Но, вечной грусти вопреки,
Наряд деревьев – карнавальный –
Влечёт от серости тоски
К покою в золоте сусальном.
Листок, подхваченный с земли, –
Октябрьский памятный подарок –
Горит сочней, чем фитили
И свет от огненных стожаров.
ВРЕМЯ
Не коснуться времени руками –
Временных шагов незрима нить.
Время днями, сутками… веками
Убегает, не остановить.
Кружим быстрых жизней карусели,
Сохраняя дерзости запал.
В ожиданье счастья преуспели,
Призрачным рисуется финал.
В краткий срок земного пребыванья
Души в чудо сказок влюблены,
Отвергают мрачность увяданья.
В зеркалах – глаза из той весны,
Светлячками блеск в открытых взглядах,
Модные наряды из реклам,
Цвета спелой ягоды помада.
Мысли – с куражом напополам.
Улыбнёмся, взгляд на внуков бросив –
Подрастая, удивляют нас.
Сколько ж с той весны минуло вёсен?
Знает время, в детях повторясь.
© Галина Богданович. Все права защищены.
Светлана СОЛОМОНОВА (Барнаул)
КЛЮЧНИЦА Сказка
I
В живописном поселении, затерянным среди холмов и сказочного леса, жили гномы, маленькие, добрые, жизнерадостные человечки. Они искренне удивлялись земной красоте, восхищались цветами, небом, лесом, родниками.
Гномы получали радость и душевное удовлетворение от своей работы, кто-то занимался цветоводством, кто-то пчеловодством, кто-то изучал минералы, среди них были даже астрономы. Выглядели гномы, несколько необычно, они носили колпачки, длинные плащики с капюшоном, в плащах было много потайных карманов,где хранилось множество полезных вещиц. Их глаза, как маленькие пуговки, всегда светились счастьем, а шёлковые бороды отличалась безупречной ухоженностью.
Каждый следил тщательно за своей территорией, дорожки были выложены мелкими камешками, их выкладывал гном по имени Имли. Около каждого домика пестрели клумбы с изящными цветами или лежал яркий зелёный мох.
В каждом домике на окне стоял кристалл из зелёного изумруда, стоило лучу солнца заглянуть в окно, прозрачный камень пропускал через себя много искрящихся лучиков зелёного цвета, освещая комнату.
Каждый вечер гномы собирались у костра, им нравилось смотреть, как потрескивает огонь, как темнеет небо и загораются первые яркие звёзды. Они делились увлекательными историями, играли на своих музыкальных инструментах и пели песни.
Но всё изменилось в один день. На их земли стала предъявлять права вредная злая колдунья по имени Ключерра. Она из вредности хотела завоевать их землю и несметные сокровища, так как гномы владели тайнами самой природы и были очень добры. Хоть они и были немного волшебниками, но колдунья была намного сильнее. Злая ведьма отвоёванные места делала непригодными для проживания. Там увядала трава, деревья выглядели безжизненными. И только гудел ветер, создавая заунывную музыку.
Теперь маленькие человечки должны были платить чудовищную дань Ключерре. В последний день месяца они приносили ей корзины, наполненные дарами. В её логово уходили два гнома, но один из них не возвращался. Она превращала одного из гномов в ключ, который занимал новое место в её ключнице (чёрной такой страшной коробке).
В жизни гномов многое что изменилось. Они перестали улыбаться, работа не приносила радость, костёр по вечерам не жгли, дома закрывали наглухо. Они боялись тумана, гномы знали, что это Ключерра, она следила за ними повсюду, и это касалось каждого.
Беда случилось с гномом по имени Имли. Это лучший друг гнома Умли, он ушёл к старой ведьме и больше не вернулся. Он тяжело переживал, что такая участь постигла его старого друга.
Умли продолжал тосковать по нему и продолжал разговаривать с ним, как будто тот находился рядом. Он разговаривал с ним, когда смотрел на звёзды или, когда ходил к хрустальному ручью за родниковой водой, раньше они ходили вместе, Умли набирал воду и развозил к каждому домику, а Имли перебирал в ручье звенящие камни и показывал Умли, рассказывая историю каждого камешка. Он набирал красивые камешки в рюкзачок, а затем выкладывал ими новые дорожки. Теперь всё вокруг напоминало о верном друге Имли.
Однажды Король гномов вызвал к себе гнома Шарли и гнома Умли.
– Завтра ваша очередь идти к злой Ключерре, – сказал он, – я бессилен, и не могу с этим ничего поделать, она не идёт ни на какие уговоры, ей надо унизить наш маленький народ.
Гномы вечером собрались и попрощались с друзьями, они понимали, что кому-то из них не суждено вернутся.
Гном Шарли всегда занимался костром, он знал тонкости в этом деле. Сегодня Шарли разжёг его для друзей, чтобы хоть немножко в их душах стало теплее. Ни Шарли, ни Умли не сомкнули глаз, они боялись завтрашнего дня. А утром заперев свои домики и отправились в заколдованный лес Ключерры.
II
Они шли молча опустив головы.
– Что-то ты совсем еле плетёшься, – нарушил тишину Шарли, – ты, наверно, набил свой рюкзачок, и он тормозит наш путь.
– Нет, там всё самое необходимое, что нам может пригодиться, – ответил Умли, – а ты, наверно, идёшь налегке, я вижу рюкзак у тебя пуст.
– Ты не прав, я тоже кое-что прихватил, – сказал Шарли.
Вскоре пробираясь через мёртвый заколдованный лес, гномы увидели мрачную скалу, в которой был небольшой тесный вход. Над скалой кружили вороны, верные стражники Ключерры, они, наверно, уже доложили о приближении гномов.
Гномы вошли в царство злой ведьмы, они шли по длинному тёмному извилистому туннелю с лабиринтами, в котором изредка появлялись вспышки света, указывая им правильный путь.
В лабиринтах жили своенравные духи, они запутывали дорогу случайно зашедших путников и делали их своими узниками.
Умли достал горстку ярких камешков, которые ему когда-то подарил Имли. Он кидал камешки ближе к стене и считал шаги на случай, если придётся выбираться из этого ужасного места.
И вот они оказались в тронном зале Ключерры. Она ждала их, восседая на троне, выложенном из драгоценных камней гномов. По обе стороны стояли две колонны, которые упирались в своды пещеры в виде огромных летучих мышей с раскрытыми крыльями и горящими, как факел, глазами, которые наводили панику и ужас на гномов.
– Пришли, субчики-голубчики, – хриплым голосом сказала Ключерра. Перед ней горел ритуальный огонь, выложенный по краям костями животных.
– Подойдите ближе, я расскажу, через что вам придётся пройти. Вам придётся пройти три испытания, – зловеще посмеиваясь, сказала она.
В тронном зале висела на видном месте ключница в форме дерева. И, похоже, дерево разрасталось. Количество ключей постоянно росло. Ключница была необычная, в ней скрывалась тайна.
А злая колдунья продолжала разговор:
– На большой связке висят ключи заколдованных гномов. А их души остаются в ключнице. Я, когда хочу, завожу гномов, каждого своим ключом, и они делают всё, что я им прикажу, как механические игрушки. Вам предстоит выбрать три ключа и открыть ими три заколдованные двери. Но помните, вернётся только один из вас, а второго ждёт участь моих пленников.
Гномы тряслись от ужаса, страх пронизывал всё их тело. Они сняли со связки три ключа, зная, что это кто-то из их друзей. Им пришлось пройти по лабиринту и спуститься в темницу по сырым скользким лестницам, где всё пахло плесенью.
Вот первая дверь, надо набраться смелости, что их там ждёт? Они открыли дверь, это была не комната, а мрачное пространство, где сплошным ковром суетились серые мыши.
Раздался голос Короля мышей:
– Мы так давно вас ждали, мы целый месяц голодаем.
И мыши запищали в один голос. Шарли от страха вскарабкался на плечи к Умли.
– Только не я! – думал он,– мне надо выжить любой ценой.
Но Умли остановил мышей, в его плаще было две горсти сушёных сладких ягод, он был запаслив, у него всегда было угощение для лесного народа. Мыши набросились на ягоды.
– Мы давно не ели ничего вкусного и забыли вкус ароматных ягод, – сказал Король мышей.
– Так нет ничего проще, – произнёс гном, – возьмите семена, посадите их в землю, у мышей всегда есть норки, в которых существуют входы и выходы, кто-то из вас может выбраться наружу и посадить семена. Вам только останется поливать и наблюдать, когда у вас появятся всходы, и чуть позже вы будете наслаждаться сочными ягодами.
Король мышей согласился и отправил двух мышек наружу, прикрывая их, чтобы не заметила злая ведьма. А Умли и Шарли поспешили закрыть двери на ключ. Осталось ещё две двери, они немного перевели дух и подошли ко второй двери. Волнение не покидало их.
Умли открыл вторую дверь, они вошли, и дверь сама за ними захлопнулась. Перед ними была скала, на которой чёрным облаком сидели вороны.
– Вот и завтрак, обед и ужин, мы целый месяц ничего не ели, – сказал Главный Ворон. И вороны стали кружить над своей добычей. Шарли от страха спрятался за спиной под плащом Умли.
– Только не я! – кричал он.
– Подождите пировать, – сказал Умли, – у меня есть для вас гостинец.
Он достал из рюкзачка мешочек сладких сухариков:
– Отведайте пока.
Вороны налетели и стали клевать сухарики, а после трапезы, они были более сговорчивыми.
– Спасибо тебе, Умли, – сказал Главный Ворон, – нас давно никто не баловал.
Главный Ворон что-то каркнул своей стае, она взлетела и растворилась в пространстве.
– Что же вы, такие мудрые и умные птицы, так долго живёте на белом свете и подчиняетесь злой ведьме? – спросил Умли.
– Мы заколдованные и не можем покинуть это место.
Умли спросил у Ворона:
– А есть ли уязвимое место у колдуньи?
– Есть, – ответил Ворон, – но до него никому не добраться. В ключнице отсутствует самый большой ключ, он находится под корнями старого дуба, в этом ключе и заключается тайна злой ведьмы.
– Спасибо тебе, мудрый Ворон, за подсказку, – произнёс Умли.
И гномы поспешили расстаться с Вороном, закрывая вторую дверь на ключ. А тем временем Ключерра крутилась около своей ключницы. Она каждый день пересчитывала ключи, – не дай Бог хоть один ключ пропадёт. Здесь столько ключей несут свою тайну. Она взяла ключ от своих сокровищ и прошла в сокровищницу, где хранилось золото и драгоценные камни.
Колдунья закрыла ключницу на маленький ключ, который висел на верёвочке на её шее. Ключерраа уже звенела золотыми монетами, перебирала драгоценные камни, которые сверкали, радуя глаз. Она никого не любила и не жалела, только упивалась любовью к своему богатству, обогащаясь благодаря пленным гномам.
– Кто позолотит мне ручку, если не я сама.Она купалась в золоте, подкидывая драгоценные камни.
Ведьма думала, что у неё всё шло по плану, и она скоро присвоит себе ещё один кусочек земли.
III
А гномы стояли перед третьей дверью, за которой решалась их судьба.
– Один из нас может не вернуться, – сказал Умли, – а мы должны спастись сами и спасти своих друзей. У нас может всё получиться, если мы будем дружны, и ты не будешь прятаться за моей спиной.
Шарли повесил голову, ему было стыдно за свою трусость, он в трудную минуту думал только о себе.
– На этот раз я не подведу, – произнёс Шарли.
Гномы взялись за руки и сказали заклинание, глядя друг другу в глаза. Они подошли к третьей двери. Дыхание перехватило, но выхода не было, надо было идти вперёд.
Дверь открылась со страшным скрипом, а за дверью раскинулось болото, в котором сидели большие зелёные жабы. А посередине болота стоял старый засохший дуб. Назойливые комары и мошки летали тучами. Что делать? Умли среагировал быстро:
– Доставай из рюкзачка сачок для бабочек и подхватывай облако комаров вместе с мошками, ты слева, а я справа.
Так они и сделали, подхватывали насекомых и отправляли в рот прожорливым жабам. Жабы и забыли наказ старой колдуньи, им хотелось набить животики потуже.
– Показывайте дорогу нам, а то останетесь без обеда, – скомандовал Умли.
И жабы показывали правильную дорогу. А Умли и Шарли прыгали с кочки на кочку, так и добрались до дуба. Дуб негодовал:
– Глупые жабы, – пробормотал он. – Ну, идите ко мне, – обратился он к гномам, – я вам косточки переломаю.
Он стал мотать сухими ветками. Умли совсем не испугался, а достал сосуд с серебряной водой.
– Что это? – спросил дуб.
– Серебряная вода, – ответил Умли.
– Я уже забыл вкус серебряной воды, дай хоть глоточек, – почти умоляюще попросил его дуб.
– Сколько хочешь, – сказал Умли.
Умли напоил его, по морщинистому лицу Дуба потекли слёзы радости, которые упали на землю. И из земли появился росток, продолжение его. Дуб нагнулся, чтобы рассмотреть это чудо поближе, и оголил корни сзади, а под корнями лежал ржавый от времени ключ.
– Ключ! – прокричал Умли, – придержи немного Дуб, Шарли, я достану ключ, – и он ловким движением подхватил его. – Вот он, корень зла Ключерры!
Но не тут-то было, из-под Дуба выползли змеи и стали бросаться, пытаясь укусить гномов, отвоёвывая ключ. Здесь проявил смекалку Шарли, он стал собирать сухую траву и поджигать кучки травы огнивом, которое он прихватил с собой. Змеи боялись огня и едкого дыма, и стали отступать.
– Давай разожжём костёр, – предложил Умли, – и бросим туда ключ, чтобы он расплавился, и больше никто не смог им воспользоваться.
– Верно, – ответил Шарли, – только надо собрать сухой торф, он даёт высокую температуру, и ключ тогда расплавится.
Шарли собирал торф, а Умли сухие ветки Дуба. В этот момент Ключерра почувствовала неладное, она превратилась в Летучую мышь и полетела на болото. Ведьма стала бросаться на гномов, сбивая их с ног, но ключ уже лежал в костре, который разгорался всё больше, а ключ уже плавился там.
Ключерра в ярости бросилась за ним в огонь, но она опоздала и вспыхнула, сгорая вместе с ключом. В небо взметнулись языки пламени и кусочки сажи, оставшиеся от злой ведьмы. В этот момент в небе сверкнула молния, хлынул ливень, пепел прибило к земле, и всё засияло, как прежде.
– Я вижу, вы уничтожили ключ, – сказал Дуб, – а за моей спиной спрятана тайная дверца, только ключ Ключерры подходил к ней. Если бы ты открыл её, Умли, стал бы Королём зла, Властелином зла всего мира, перед которым бы всё живое трепетало.
Умли вздрогнул всем телом.
– Нет, никогда, я никому не хочу делать зло, – сказал Умли.
Шарли и Умли побежали в зал, где висела ключница, все ключи были на месте.
– Как же так, а где же волшебство? – Умли чуть не заплакал от расстройства.
Он достал ключи на связке и стал ими трясти. Они мелодично зазвенели, как колокольчики, и превратились в гномов.
Гномам не верилось, что это случилось, и они стали свободными. Они обнимались, радовались, так как думали, что остались здесь навсегда. Умли встретился со своим старым другом Имли.
– Ты жил в моём сердце, я ни на секунду о тебе не забывал, – говорил он своему другу.
– Я чувствовал, – со слезами на глазах шёпотом произнёс Имли.
А Шарли подошёл к Умли, слегка опустив голову, и сказал такие слова:
– Я был трусом и эгоистом, думал только о себе, а ты поднял во мне дух борьбы и научил меня настоящей дружбе.
– Мы с тобой освободили друзей из плена, а значит, мы справились и победили, – улыбаясь, ответил Умли. – Нам помогли наши знания, смекалка, находчивость, умение преодолевать трудности и страх, и, конечно, дружба.
– А что мы будем делать с ключницей? В ней остались три ключа – золотой, серебряный и бронзовый, – спросил Шарли.
Сзади кто-то кашлянул, это был Главный Ворон. Гномы расступились, и он важно, со знанием дела, подошёл к Умли.
– Ключница необходима для порядка, в ней каждый ключик знает своё место, а эти три ключа открывают ещё неизведанные тайны Вселенной. А ключница хранит тайны ключей. Подарите её своему Королю, – сказал Ворон.
– Так мы и сделаем, – ответил Умли.
И гномы отправились домой. Король был очень рад, увидев гномов. Они вручили ему драгоценную ключницу с ключами, в которых хранилась тайна Вселенной.
Сегодня у них был праздник, гномы весь вечер просидели у костра, им было о чём поговорить, им друзья жарили каштаны и они снова пели вспоминая весёлые песни.
© Светлана Соломонова. Все права защищены.
Татьяна ВЕРХОЛАНЦЕВА (г. Новоалтайск)
* * *
Пришла пора готовиться на бал,
Шить платье цвета золота и меди.
С ветрами петь об уходящем лете
И выехать на тыквенной карете
По адресу, что дождик записал
На лист упавший, ржавый ставя росчерк.
А по округе осень пишет очерк,
Чарует красками. И в небе облака
Сбиваются овечьими стадами,
Туманится холодными утрами,
Приятное тепло разлито днями,
Но знает календарь – зима близка
И буйство красок завершится вскоре.
Поблекнет свет и в праздничном декоре
Спадет наряд у летних проводин,
Оставив полыхать костры рябин.
Но бал назначен. И билет один,
В который вписан адрес – «Ждём вас в осень»
* * *
Октябрь уходит.
Снежится,
Печалится
И свежестью
Открытых рук касается
простывший ветер.
Там,
Где с ноябрем сутулиться от холода
И улицей,
Сырой и темной улицей
Идти к большим снегам,
Мне, от искринки творческой
Искать в словах пророчество
И отметая прочее
Довериться годам,
Что декабрями полнятся,
Что сладостью и горечью
Примешаны к судьбе моей,
Отнюдь не пополам.
Что вереницей длиною,
Куделью паутиною,
Свивают нить былинную,
Привязывая к снам.
И ноябрится прошлое
И верится в хорошее,
Что с белою порошею
Воспряну к декабрям.
* * *
Земля – хрусталь, оттоле и до кроме –
Прозрачный кварц – «окаменевший лёд»,
Что гранью в солнечном луче блеснёт,
Подчёркивая хрупкость в общем доме.
«Застывшее дыхание дракона» –
Или «кристал божественной слезы»
Твою удачу возведёт в разы,
Лишь отыщи его на горных склонах.
Кварц – диэлектрик, не проводит ток.
Он проводник мистических энергий,
Связующий миры венком доверий,
Любви и радости проявленный исток.
В интуитивный с ним вхожу поток,
Я – подожжённый осенью листок.
ПРЕДЗИМЬЕ
Сорвало ветром жухлую листву,
Гоняло пО двору и собирало в кучи.
Над ними висло спаивались тучи
И время оседало в пустоту.
Вихрь поднимался, листьями в лицо
Кидался колко, бился в грудь толчками.
И юбки надувались парусами.
И в тишь звало подъездное крыльцо.
Мы в лиственных купались ворохах,
Смеясь кружили в танце листопада
И очищались, словно от обряда,
В ворвавшихся в янтарный мир ветрах.
Сегодня двери открывал ноябрь
И эту хмарь, как будто в них задуло.
И холодком подкрашивало скулы
К предзимью подвигая календарь.
* * *
Паутинки колыханье –
Тонких нитей шёлк –
Невесомое касанье
Губ моих и щёк.
Легким волосом по ветру
Паутинный ткач –
Бабье лето. В небе где-то
Журавлиный плач.
От грибницы – запах яблок.
Пестрый окоём.
Лист берёзы жёлтой каплей
На плече твоём.
ОБНОВЫ ОСЕНИ
Катунь теперь в бирюзовом.
Листва пока держит цвет.
Но осень готовит обновы
И вызолотит окрест.
И в зелень листвы заронит
Бордово-златую прядь,
Небесную просинь обронит
В Катунь с облаками играть.
Щеки паутинкой коснется,
Нагреет до вечера луч...
И может со Сро́сток* начнется
Мой самый желанный путь!
* Сро́стки – село в Алтайском крае, родина писателя и кинематографиста Василия Шукшина.
© Татьяна Верхоланцева. Все права защищены.
Татьяна МАНИНА (Барнаул)
СНЕЖИНКИ
На свет народились снежинки.
Чего только ради?
Одних растоптали ботинки
Какого-то дяди...
Других изловили румяные
Тётины щёки,
Растаяли безымянные
Зефирки-чмоки.
Последние белым листом
Под окна упали.
«Люблю», – на листе на том
Глаза прочитали.
* * *
Каменный замок стоит в океане
В плену у воды
Глаза мучительно всматриваются вдаль
Голодное сердце
Тоскует по Земле.
* * *
Телефон забил мелкий озноб.
Предчувствие ударило в висок,
Сдавило горло
По ту сторону злой человек,
Оскалившись,
Сообщил дату моего ухода.
* * *
На рассвете
Старуха-знахарка
В холщовой рубашке,
Простоволосая,
Босая,
Читая молитву,
Собирает энергию солнца
В каплях росы на траве.
* * *
Я люблю запах ладана
Светло и ладно!
Хочется быть –
Мечтать, любить.
Радостно
С Богом.
Голоса певчих
Греют сердце.
Присяду на скамью,
Помолюсь, как умею.
Слёзы душу умоют…
ПОЛУНОЧНИЦА
Мы созданы из вещества того же,
что наши сны...
Уильям Шекспир «Буря»
Дорогой, помоги полуночнице.
Не могу уснуть, дело срочное, –
Снова в космосе, распалась на атомы,
Размечталась, разметалась каратами.
Скачет конь гнедой по ночной луне.
Шепчет ветерком небо в уши мне,
Россыпь звезд зовет к себе в гости.
Только крыльев нет. «А вы сбросьте
Пару крыльев мне, хоть не новых,
Полетать по небесным покровам.
Между звёзд полетать, словно птица,
Все равно на Земле мне не спится».
Манит, манит к себе неба царство.
Дорогой, помоги, дай лекарства!
© Татьяна Манина. Все права защищены.
Ирина ЧЕРЕПАНОВА (Барнаул)
* * *
Моё лето пахнет грибами,
Хвойным лесом, травинкой в руке.
Километры я мерю шагами.
Бутерброд и вода в рюкзаке.
Мягкий мох и бодрящая свежесть.
У реки вьётся дымкой туман.
Ветер ластится ласково, нежно.
От травы – ароматный дурман.
Солнце сосен венчает вершины,
Озаряет сердечным огнём.
И клубничник в полях и низине
Разрубинился красным вином.
ЗАУНЫВНАЯ
I
Веет-веет суховей,
Ветошь носит.
Пыль летит из всех щелей –
Скоро осень.
Восемь рослых косарей
Колос косят.
II
Рано свечи зажгу – встану с курами.
Плат укроет мне плечи понурые.
Грусть в душе моей. Всё неможется.
На сердце печаль, скорби множатся.
К речке поведу коня по воду.
Из села уйти нужен повод мне.
По полю пойду я, по полюшку.
Мяту мягку мять, мыкать горюшко.
Дам попить коню и полью полынь.
Снова я одна, да и ты один.
Косу растреплю с тобой за околицей.
Колос в поле к земле низко клонится.
III
Веет-веет суховей,
Тучи гонит.
В поле пыльном всё быстрей
Скачут кони.
Ты – со мной. Мне веселей.
Прощай, горе!
* * *
I
По лужам шлёпает сентябрь
В галошах, что на босу ногу.
На парте – старенький букварь.
Осенний лист мостит дорогу.
II
Хочу я тонкой быть, счастливой и простой,
И лёгкой как сосновая иголка.
Кричу вслед сентябрю: «Постой-постой-постой!»,
А в лужах – зазеркальные осколки…
ОСЕННЯЯ РАПСОДИЯ
I
Золотые рассыпав монеты,
Ярко красный надев сарафан,
Осень с нами встречает рассветы.
Щедро ягоды сыпет в стакан.
II
На ветру золотыми монетами
Чуть звенят деревца поутру.
Так на краски щедра разноцветные
Осень, жар свой оставив, костру.
Куст рябины и в нём вдохновение –
Терпкий алый, бордо, терракот.
Лист летит, и вот в это мгновение,
Он пылает, а значит живёт!
© Ирина Черепанова. Все права защищены.
© Творческая мастерская «ЛитКафе», тексты. Все права защищены.
К оглавлению...
