«Все познается в сравнении» (сборник статей) Юрий Бондаренко

А ЕСЛИ ПОСМОТРЕТЬ ПО ДРУГОМУ? ИЛИ О КОРПОРАТИВНОСТИ, СТАТУСЕ И ТОЧКЕ ЗРЕНИЯ

 

Сама по себе тема эта не новая. Да и я в числе других писал об этом. Но она интересна. Как учебный пример, как очередной и своеобразный тренажер мысли в новых условиях. Так, если прежде устраивались читательские конференции и газетные дискуссии вокруг тех или иных проблем, либо статей, то сегодня актуально обсуждение интернет-выступлений. Тут бывают любопытны и слушательские комментарии, и обсуждения рода тех, которые устраивает Захар Прилепин с иными их участниками. Особенность же или нюанс того, что мы сами начали делать (пока еще не очень удачно) в том, что предлагается обсуждать не что-то в целом, не автора, блогера…, а какую-то мысль, какой-то фрагмент. Тот, который перед обсуждением наглядно воспроизводится. Как прием и он не нов. Просто предполагаемый акцент здесь делается не на критику или не столько на критику, как таковую, а на поиски иных подходов. Как при анализе шахматной партии, когда рассматривается позиция, а не игрок. Последний может быть и гроссмейстером, и любителем, но принципиально не это, а та изюминка или тот предварительный промах, который делает позицию достойной разбора.

В нашем случае толчок для совместных размышлений могла бы дать одна из встреч со слушателями «геостратега» (таково самоназвание, к которому не будем цепляться) Андрея Школьникова. Выступление не из самых новых. Но то, что напечатано или сказано может быть достойно размышлений и спустя сотни лет после произнесенного либо написанного.

Итак, речь идет о «корпоративности», статусе и их влиянии на точку зрения. Предлагается любопытная и наглядная схема горизонтов видения: лейтенант, майор, генерал – либо нечто в духе этой ступенчатости.

Казалось бы, уже знакомо. Известно же еще с советских лет выделение «лейтенантской» прозы и суждения о том, что Симонов, к примеру, «офицерский поэт», а Сурков – «солдатский, и т.п. И доля истины здесь есть: от вовлеченности в события, от масштабов этой вовлеченности зависит и восприятие происходящего. Не говоря уже о том, что восприятие бойца, участвующего в военной операции, спортсмена на ринге или борцовском ковре, шахматиста в моменты турнира, особенно блица, отличается от восприятия полководца или тренера. Не случайно, как упоминают, монгольские ханы, как правило, сами не участвовали в схватках – должен же был ведущий полководец видеть картину в целом. И, повторю, свою старую и простенькую мысль. Как мне видится (не претендую на оригинальность), целый ряд конкретных успехов Александра Македонского определялся не им лично, а его полководцами, либо масштабы и характер сражений отличались от того, что описано (последнее – явление типичное). Почему? – Да потому что лихой рубака мог проломить вражеские ряды и обратить в бегство вражеского царя. Но таковой просто физически не способен видеть полномасштабную картину крупного сражения. Только-то и всего.

… Но у А. Школьникова речь идет не о ситуативном восприятии, а о феномене более устойчивом. Упрощу (и тут более внимательный слушатель может меня уточнить). Но, по иронически-образному выражению Ш., самый нижестоящий важность услышанного оценивает в зависимости от количества звезд на погонах говорящего.

Мышление более «высоких» гибче и объемнее. В частности, они понимают, что есть варианты статусов в разных иерархиях. Уже сама мысль о вариантах заслуживает интересного и живого обсуждения. Она выводит нас на понятия «формального» и «неформального» лидерства, на переплетенность сфер деятельности и многое иное…

На самом же верху (по этой схеме) смотрят на человека с точки зрения потенциала, а не должности: виден ли потолок, до которого тот дорастет. К примеру, учитывает наличие нетиповых историй успеха. Скажем, если доля успешных нестандартных решений значительна, то зачем с таким человеком ссориться? – В будущем-то именно он может стать значимой фигурой.

Таким образом, люди наверху экономят время и тратить его на стандартно-типичного не будут.

Прекрасная схема. Но вдумаемся вместе: где она работает непосредственно, а где возможны другие варианты подходов?

Мне думается, такого рода схемы прекрасно иллюстрируют отбор кадров и талантов там, где речь идет о разных сферах и даже ступенях каких-то видов деятельности.

При самых разных формах организации общественной жизни нужны те, кто способен лучше других делать то или иное конкретное дело. Естественно, когда приходиться думать о деле, будут искать и оценивать наиболее пригодных. Отсюда и меценатство, и «Алло, мы ищем таланты!», и внимание тренеров к отбору начинающих и т.д., и т.п. Причем более зоркие способны увидеть и неочевидное. Проглядело же российское теннисное руководство Рыбакину, которая стала звездой не только казахстанского, а и мирового большого тенниса.

Правда, и тут могут действовать совсем иные критерии отбора. Допустим там, где краеугольным камнем становится не дело, как таковое, а личная выгода. В этом ничего нового. Перечитайте Гаршина. Его рассказ о встрече добросовестного выпускника учебного заведения с тем, кто был «так себе», а стал «успешным» и состоятельным…

Но при всех жизненных поворотах эта схема может действовать прежде всего там, где речь идет о решении разных задач и особенно в разных сферах деятельности. Выделялся же при Сталине Симонов. И что бы там о нем не писали, Симонов был просто-напросто талантлив и творчески активен. Активен не в смысле лишь сидения за письменным столом, а в смысле сопричастности с реальной историей страны. Многократно он писал о том, что видел Своими Глазами. А Дунаевский, Твардовский, Маршак. Утесов и масса иных?

Какой вывод здесь напрашивается? – Там, где судьба Руководителя непосредственно связана с судьбой Системы, деятельность которой он возглавляет (не обязательно это будет целая страна и т.д.), там любой руководитель, если только он не выжил из ума, будет поддерживать наиболее пригодных к делу.

А как же быть с репрессиями, ущемлениями тех или иных талантов и прочая, и прочая?

Вот тут-то – и в глобальном масштабе, и в разного типа иерархических системах начинает действовать то, что можно было бы условно назвать правилом «античного тирана» или коня «Боливара» из рассказа…

Вспомним вместе этот «закон» (который я тоже упоминал, так что извините, за повтор). Некий тиран послал посла к другому тирану, чтобы узнать, каким образом тому удается так долго удерживаться у власти. В ответ тот, не говоря ни слова, повел посланного на поле и стал рвать самые высокие и спелые колоски. Вернувшийся, дивясь поведению молчаливого владыки, рассказал обо всем своему повелителю. Тот же все понял и стал избавляться от самых ярких и сильных личностей в своем окружении.

Занятно, но этот пример, знакомый тысячам историков с первого курса совсем недавней ночью вынудил меня проснуться. И вот что помешало мне спать:

Версификация

Один тиран послал посла к другому:

Узнать, что власти стойкость придает,

И почему десятилетий омут

Того на дно никак не завлечет.

 

В ответ тиран, не говоря ни слова,

Пошел с послом на поле ячменя,

И колоски, что выше, рвал сурово,

Молчанье многозначное храня.

 

Я никого сравненьем не неволю.

Летят века. Скользит за годом год.

А тот тиран, как встарь идет по полю

И колоски неторопливо рвет.

Мне кажется, что эта история должна бы быть упомянута неоднократно и в рифмованных строчках. И, скорее всего, мои или кажущиеся моими строки – следствие изъянов моей же памяти. Так что желающие и имеющие больше досуга и компьютерной грамотности, чем я, могут сами поискать нечто подобное или уже давно написанное.

В смысловом же отношении «закон тирана» действует в разных системах, причем самого разного уровня. Не раз и я сам слышал о хороших руководителях, которые помогали подниматься подчиненным, но… до определенного предела. И не только слышал, но и видел нечто подобное. Причем, не обязательно речь могла идти лишь о руководителях. Особенно в женских коллективах. Увы, который раз вспоминаются слова Евтушенко: «Яркость – слабость таланта».

А в спорте? – Мне довелось участвовать во многих турнирах, и я сам, при всех своих философствованиях, болел не за близких друзей и иных симпатичных товарищей, а за тех, кто в конкретной ситуации мог бы приостановить конкурента. Таков «закон» спортивной борьбы.

Повторюсь: аналогичные «законы» действуют и в геополитике, что известно с давних времен. У кого достанет сил, может сам ознакомиться со старинным китайским «Троецарствием». Если в эзоповской басне волк, вопреки всем логическим доводам будущей жертвы, съедал ягненка потому, что был голоден, а ягненок не мог защититься, то исторически в мировой политике, там, где только доставало сил, стремились бить по главному противнику. Поводы же для ударов всегда отыскивались.

В этом отношении и так называемая «многополярность» двояка. Она может быть и относительно устойчива. По крайней мере, в идеале – там, где речь заходит о взаимовыгодной торгово-созидательной деятельности. Там же, где доминантой взаимодействия становится борьба с Главным противником, объединения и сближения оказываются хрупкими и недолговечными. Будь они «внутренними» (большевики – эсеры…) или «внешними» (антигитлеровская коалиция)…

Все это хорошо известно, и видится интересным именно, как материал для обсуждения, позволяющего очередной раз связать размышления о современности с всемирной историей и непростыми гранями человеческих взаимоотношений…

 

 

АКТЕР И МИР

 

Эти, очень поверхностные размышления дилетанта, человека вне сцены, я бы разделил на две части.

Первая. «Театр начинается с вешалки». Организация непосредственного взаимодействия артиста и «аудитории» (по старомодному «публики»).

Второе и главное для меня, как прикасавшегося к культурологии, «Актер и миры культуры».

 

«Театр начинается с вешалки»…

Совершенно верно говорят, когда акцентируют внимание на личностных задачах актера. Актер, как пловец или альпинист, должен плыть сам и сам забираться на гору. Ни первого. Ни второго никто за него не сделает. Если, конечно, речь не идет о киноэффектах. Однако и при этом артист игрового театра, цирка, певец, декламатор… оказывается один на один с залом.

И тут в дело вступают четыре составляющих: мастерство, эмоции, энергетика, и, у тех, кто старше, – жизненный опыт, который, словно мускулатура характера, проступает сквозь облачения образов..

Причем в разных видах «актерства» их соотношение совершенно различно.

Актер игровых театров, при всем их разнообразии, прежде всего, имитатор. Он изображает то, чего нет – от персонажей до разнообразных действий и эмоций, вплоть до убийств, чувства страха и т.д. Здесь на первом плане мастерство и энергетика, неотделимые от темперамента, характера и иных личных особенностей.

Певец, музыкант и декламатор уже иначе погружаются в миры реальных эмоций. «Голая техника» даже при прекрасной песне остается лишь техникой. По большому счету песню или стихи нельзя просто исполнять. Ими живут – «здесь и сейчас» те, кто особенно западает в память поколений.

А вот цирковое искусство, равно, как и многие виды спорта, включая гимнастику и интеллектуальные игры, требует максимального погашения или обуздания эмоций, вплоть до автоматизма.

Важнейшее для зрителя, а и для артиста его отличие от театрального в том, что (если не говорить о клоунаде) оно, как и спорт, не имитационно. «Циркач» не имитирует хождение по канату, а идет по нему, не имитирует «общение» с тигром, а вступает в реальные отношения с опасным хищником.

… А как же быть с импровизацией?

Импровизация в той же гимнастике, игровом театре – это итог экстрима, форс-мажора, неожиданных обстоятельств. Готовность к ней очень важна. Но в обычной практике она не требуется. Не случайно, как мне кажется, когда артисты во время творческих встреч пытаются развлечь зрителя казусами из своей театрально-киношной жизни, примеры обычно оказываются мелковатыми (здесь не касаюсь случаев, опасных для жизни, которых немало и не в актерской профессии).

И тем-то спорт и может оказаться привлекательнее, скажем, театра, что в нем, в идеале, есть элемент непредсказуемости, а в спорте игровом и в единоборствах (включая интеллектуальные) готовность к импровизации, причем в максимально сжатое время, просто необходима. Сама эта готовность – следствие взаимодействия и борьбы разных сторон. Кстати, и животные в цирке – это тоже «сторона», и вот тут-то готовность к неожиданным решениям чрезвычайно значима.

Тут мы и подходим к тому, что личностное, сочетающее в себе то-то, то-то и то-то, органически, но по разному сплетается с внеличностным. Никаких абстрактных «подмостков», залов, площадок нет, а, значит, и личностное, индивидуальное может проявляться лишь при взаимодействии с внеличностным. Банальность. Но давайте вместе прикоснемся к ее составляющим – к той самой организации взаимодействия актера с аудиторией, с упоминания о которой мы с Вами начали.

Итак, первая составляющая – это анонс, звание, имя. То, что создает ауру, настрой еще до встречи. Тут, конечно, возможны, и Нью-Васюки. Уж кто-кто, а Бендер –замечательный актер-импровизатор с немалым числом «творческих» заготовок. Но такая бендеровщина, хотя и не редкость, однако совсем не обязательна.

Второе – пространство встречи и его масштабы. Оно может смыкаться с первым. Например, с момента, когда, как в свое время на Таганке, если память мне не изменяет, билеты при входе натыкались на штыки. А где-то могут встречать клоуны, герои сказок и т.д.

Масштабы же трансформируют возможности и задачи актера принципиально. Недаром известный французский автор Андре Мальро остроумно заметил, что театр – это маленькая голова в большом зале, а кино – большая голова в маленьком зале. Тот же «театральный шепот» коренным образом отличается от шепота киноартиста. И само выражения чувств в театре акцентировано. Отсюда и слово «театральность», означающее неестественность в обычной жизни. Более того, распространение киноэкранов и телефильмов, телесериалов привело к тому (здесь можете поспорить, что и наше восприятие записей спектаклей, игравшихся в залах, оказалось подверженным нашему же новому опыту и новым средствам воздействия. Рассчитанная на зал, а не телеэкран, игра актеров подчас кажется утрированной…

В уличном же театре, раздваивающемся на театр-процессию и театр-«балаган» все еще значительно сложнее… Правда, сегодня огромные экраны облегчают задачи, как непосредственных акторов, так и организаторов. Хотя, увы, тут слишком уж часто, на моей памяти, практически регулярно, вступает в дело и обратная сторона : оглушающее громыхание целых монбланов музыкальных ящиков. Но это – особый вопрос.

 Остается добавить, что историки культуры не могут обойти и чудеса прошлого, скажем, специфику грандиозных по нашим меркам греческих театров, сама грандиозность которых требовала и масок, и котурнов, и не только их.

И вот тут-то мы подходим, возможно, к главному – к проблеме интерактивности, взаимодействия актера и аудитории.

Начну с того, что интерактивность вариативна и совсем не обязательно обозначает импровизацию.

Мы можем напряженно следить за отшлифованными, доведенными до автоматизма действиями циркового акробата. И здесь интерактивность являет себя в наших переживаниях.

Другой вариант интерактивности – иные эмоции, рождаемые игрой актеров, песней, музыкой. Показательно, что эмоции «публики» могут направленно усиливаться с помощью специальных средств, включая «подсадных уток». Известен пример, когда во время спектакля в зал помещали актрису, которая в должный момент прикладывала платок к глазам, стимулируя тем самым подсознательную реакцию зрителей. Точно так же стали банальными примеры того, что кашель в зале может вызвать стихийное повторение… 

Связанный с этим, вторым, но уже третий – готовность подпевать, притопывать, хлопать… Самое живое проявление такой интерактивности мне довелось наблюдать во время вечерне-ночного праздника на юге Франции (кажется, таковые проводились по четвергам).

Максимум же такого слияния демонстрируют марши, религиозные действа. Греческой истории памятен пример, когда спартанцам в ответ на просьбу о помощи прислали не молодого и не слишком отличного человека с лирой. Он запел в такт марширующим ногам воинов и так воодушевил их, что те буквально смяли противника. Знаменательно, что в рассказах о пророке Мухаммаде упоминается, что Пророк мог так вдохновляюще обращаться к людям, что те, готовы были идти без колебаний на смертный бой. «И здесь кончается искусство, и начинается судьба».

В современной же практике уличной концертной деятельности, как и в детско-юношеских лагерях прежних лет, широко используются приемы прямого обращения к зрителям: кто громче прокричит или захлопает и др. И это в определенных условиях тоже может быть уместно. Хотя далеко не всегда.

Известны и другие варианты взаимодействия залом. Опуская массу примеров, известных профессионалам, да и не только им, вспомню вместе с Вами выборочное использование зрителей, якобы для диалога. Сам по себе диалог, особенно в учебной или просто лекционной аудитории, бесспорно, встряхивает зал. Да и в концертной тоже. Вспомним время Маяковского… Мало того, древняя и средневековая мудрость в огромнейшей мере вырастает на диалогах, блещущих парадоксами остроумных ответов; и мне кажется, что сегодняшний театр, включая уличный, и мир интернета еще далеко не в полной степени использует такие варианты школы интерактивности.

Известны и популярные по своему варианты, которые, наверно, чисто в силу моего характера меня лично как-то коробят. Не стану упоминать имя актера – одного из тех, который, вроде бы запросто кидал в зал: «Эй, мужик!» и т.д. в такой роде.

Но здесь уже требуется отдельный разговор о вкусах, специфике личностного восприятия и тех подводных камнях, как личного, подчас болезненного жизненного опыта, так и многогранности культур. Той многогранности, у которой могут быть и очень острые края.

Эти заметки носят чисто учебный, а не исследовательский характер. Это – для разжижки костерков обсуждений со студентами и учащимися.

 

 

АКТЕР И МИРЫ КУЛЬТУРЫ

 

 Это грандиозная тема включает, по крайней мере, четыре пласта. Пласта, сочетающих в себе компоненты устойчивости и изменчивости, разворачивающиеся во Времени и Пространстве, в том числе и пространстве не в его изначально буквальном понимании, а и «пространстве культур». Первый пласт – языки условности, языки искусства, в том числе театрального, кинематографического.

Второй пласт – формы, пути выражения эмоций и культурной жизни в целом.

 Третий пласт – триггеры, «механизмы» запуска тех эмоций в человеческом бытии, которые затем так или иначе стремится передавать искусство.

Четвертый пласт – реалии текущей жизни, становящиеся и фундаментом, и атмосферой того, что влияет на специфику человеческого восприятия, и, соответственно, восприятия литературы и искусства: то меняя приоритеты, то усиливая, то ослабляя восприимчивость чего-то. Образно говоря, как при игре пианиста, нажимающего на те или иные клавиши.

Первый пласт многократно и разносторонне осваивался профессионалами, и здесь я, как дилетант, могу упомянуть лишь его отдельные, но характерные черточки. Хотя, думаю, что и профессионалы могли бы погрузиться в создание новых обобщающих монографий.

Итак, первый пласт. Совершенно очевидно, что языки условности культуры и искусства на протяжении тысячелетий были и остаются многообразными. Достаточно упомянуть вариации японского театра, индийского, древнегреческого и т.д.

И даже в несколько условных рамках одной культуры эти языки меняются далеко не только на вербальном уровне. Так, в своем время актер русского театра выходил на сцену с поднятой рукой и т.п. Сегодня же такое выглядело бы пародией или курьезом.

Если же сузить временные рамки, то можно вспомнить азбучные примеры изменчивости образа вождя пролетариата даже в одном только в советском кинематографе: от своего в обыденной жизни октября 17-го и близких к нему лет, до «Ленина в Польше» и так далее. Театр же может себе позволить еще большее. Так, в одном из ведущих театров Москвы 70-х годов прошлого века – Ленкоме в пьесе Шатрова «Синие кони на красной траве» роль Ленина исполнял высокий, стройный и молодой актер (Олег Янковский), широко известный затем экранной ролью «того самого» Мюнгхаузена. 

Казалось бы, как это возможно? – Но нам было сказано: «Образ Ленина – это мысль Ленина», а не нюансы внешности. И этот образ воспринимался, не виделся неорганичным. Именно в свое время.

Еще примечательнее примеры, сопряженные с языками разных культур. Примеры, демонстрирующие подчас разительное различие в «прочтении» этих языков. Этнографы упоминают, что как-то европейцы, увидевшие танец одного из народов Южной Африки, сочли его чрезмерно сексуальным. Но сами африканцы поясняли, что в основе танца не секс, а … ловля рыбы. Подобных примеров разночтений можно привести бесчисленное количество, и совершенно понятно, что и язык литературы, и язык театра, и кино вынуждены учитывать их и что-то перекладывать на язык своего «места» и времени. Включая и специфику публики. Так, я уже как-то упоминал курьезное восприятие японской «Легенды о динозавре» в кинозале высотки МГУ (70-е, вторая половина). Самые драматические моменты (что-то вроде раскусывания чудовищем изящной японочки) вызывали смех. Сцена воспринималась, как пародийная…

Примечательно и резкое неприятие Львом Толстым театральных постановок, окунавшихся в миры средневековых фантазий. И дело тут не просто в приятии или неприятии, скажем, Шекспира или Вагнера. Принципиальной становилась подача этих миров: «картонные мечи…, согнувшийся в три погибели актер, который изображает гнома.

Вполне понятно, что театр – это игра, а игра сама по себе не требует буквализма. Это прекрасно чувствуют уже дети, для которых одна и та же палочка может быть и саблей, и оседланным скакуном, и винтовкой, а блюдо из песка – атрибутом кухни– игры. При этом нет никакого ухода от реальности. Запомнилось, как моя старшая внучка, только-только осваивавшая речь, говорила: «по игрушечному», то есть не как на самом деле. Но вот лично Толстой не принял именно форму условности конкретного театрального языка. И, думается, здесь в какой-то мере (а, может быть, и прежде всего) дело не в мудрости и гипер-критичности гиганта-классика либо, наоборот, его старомодности, а то и просто причудах. Одна из важнейших причин такого восприятия в личностной реакции на Нечто такое, что может и выходить за пределы собственно искусства. В таком случае рациональные критические доводы оказываются не полководцами, а лишь пажами и вербальными оформителями соответствующей позиции мыслителя.

Интересно, что и в польской беллетристике можно было встретить аналогичную по настрою толстовской, язвительную критику легковесности нежизненности оперетт: «Летучая мышь» – «Собачья мышь», и прочее, и прочее, причем и забавное, и логически выстроенное, но при этом вырастающее из неприятия или шаржированного пародирования. определенных форм языка искусства

 Кстати, и в знаменитой и нашумевшей «Трое» лично я воспринял, как нечто «ненатуральное» сцену, где отец Гектора, умоляя Ахилла передать ему тело сына, целует Ахиллу руки. Однако именно этот эпизод, в отличие от многих иных, следовал за текстом Гомера и гомеровским миром в целом. Но тут мы уже перескакиваем к другим пластам.

Второй пласт – это эмоциональный мир обыденной и ритуализированной сторон человеческого бытия. Сторон, то расходящихся, то срастающихся друг с другом.

Миры любого из искусств, любой из культур и любой из эпох объективно, независимо от творческого потенциала художника (особенно, если речь идет о театре, взаимодействующем со зрителем «здесь и сейчас») неотделимы от миров эмоций жизни вне непосредственного искусства. Добиться взаимодействия с публикой, а тем более сопереживания, можно лишь когда сама основа переживаний, как таковых, общая и у актера, и у литератора, и у режиссера. Даже при различии социальных положений и многого, многого иного. Поэтому-то и разговор с пережившими войны, голод, стихийные бедствия, либо, наоборот, спортивные и иные триумфы. Вырастает, оживляется именно на этой общей основе. Вырастает, обогащая мир эмоций и у тех, кто сам лично чего-то не пережил, но дышит в соответствующей атмосфере, живет на соответствующей почве. 

Вспомним для иллюстрации, написанную под впечатлением увиденного в Художественном театре, опубликованную в 1901 году статью Леонида Андреева «Три сестры». Постановка чеховской пьесы произвела на него потрясающее впечатление: «Когда после окончания пьесы я выходил из театра, это был единственный случай, когда вполне безнаказанно у меня могли переменить калоши, надеть на меня дамскую ротонду и шляпу – я ничего бы этого не заметил. И первые слова, какими обменялись мы со спутником, очутившись под звездным небом, были таковы:

– Как жаль сестер. Как грустно. И как безумно хочется жить.

И целую неделю не выходили у меня из головы образы трех сестер». И эти ощущения, по словам Андреева, оказались близкими и для многих иных (1, с.401).

И вот тут-то мы начинаем входить в третий пласт очерченных проблем. Это – пласт триггеров. Спусковых крючков, всего того, что способно породить и тончайшую акварель переживаний, и шквалы эмоций, не сдерживаемые уровнями образования и профессиональной подготовки.

Помимо всего прочего, спусковые крючки, створы, открывавшие шлюзы эмоций во времена написания очерка, названного в соответствии с духом того времени «фельетоном» были таковыми, что рождали настроения, неповторимые и при самых гениальных версиях чеховской пьесы в уже другие времена.

Не менее заполнены драматичными сменами триггеров эмоций и, казалось бы, более однозначные шедевры или просто прозвучавшие некогда произведения. Так, казалось бы, что может быть проще истории «Отелло». Яго строил козни. Ревнивец Отелло попал в расставленные сети и убил Дездемону. Но сама-то его ревность оказалась заполненной не только «вечными», но и созвучными духу времени нюансами. Предполагаемая измена Дездемоны для Отелло – не просто потеря любимой женщины, но и удар по статусу, неотделимому от представлений генерала о своей личности.

В другом, не раз мною цитировавшемся примере, уже из романа А.К.Толстого «Князь Серебряный». Родовитому боярину Морозову Иван Грозный предлагает место за столом, которое, по убеждениям боярина не соответствует его статусу. И он идет на смерть, но отказывается сесть за «неподобающим местом». За этим – мир таких эмоций, которые очень далеки от наших реалий. Хотя умом мы их можем понять. 

Да и в «мелочах», которые в личностном измерении были отнюдь не мелочами тоже бездна поворотов не только эмоциональных реакций, а и судеб. Скажем, в 19-м веке женский локоток мог оказать эротическое воздействие на героя книги. Но кого сегодня, в нашем таком пестром мире заставит трепетать локоток даже королевы подиума?..

С другой стороны, во все упомянутое и не упомянутое, но подразумеваемое вливается и специфика индивидуального эмоционально-интеллектуального опыта. Опыта, подчас болезнейшего, напоминание о котором рождает ассоциации, связанные, как с незаживающими рубцами, с негативным и травматичным опытом прошлого: и детским (вспомним Фрейда), и более поздним. Так, в «Жестяном барабане» лауреата Нобелевской премии Гюнтера Грасса, чье творчество, по словам его ценителей, «принадлежит к числу вершин мировой культуры ХХ века» (2, – Спб..: Азбука, 2000) «разыгравшиеся детки», среди которых была и соседская девочка поочередно помочились в имитацию супа, глоток которого буквально впихнули в маленького Оскара. Само собой его замутило. Но пожизненным рубцом стала реакция не на еду, а на определенные физиологические процессы, связанные с женщинами. Реакция, которая без учета той конкретной ситуации покажется совершенно странной. 

 А сколько таких «супчиков», если не у всех, то у многих из нас? «Супчиков», ставших болевыми зонами, одно прикосновение к которым способно породить и неприятие и социо-культурного феномена, и конкретного произведения , претендующего на принадлежность к искусству. Того неприятия, которое способно перекрыть все реальные или мнимые художественные ценности. Так, я уже не раз упоминал о своем личном восприятии Михалковского фильма, в котором можно было лицезреть и свисающую с неба голую задницу немецкого летчика, и процесс «крещения» двух персонажей (вторая – женщина), держащихся в воде за мину. И то, и другое я не принял даже не на уровне логики, а почти на уровне физиологии.

Хотя может быть и так, когда препоны восприятию ставит и знакомство с теми или иными красками художественного творчества. Скажем, в фильме именитого режиссера персонаж (пардон) мочится в брюки. От страха. У меня лично особой эмоциональной реакции на это как-то не было. Да вот память подвела. Вспомнилась куда более ранняя, не нашенская «Оклахома, как она есть». Там – аналогичный эпизод. – Подостывшее варево, но на родной деревянной ложке.

А ведь личное может сплестись, и сплетается еще и с этно-религиозными и иными особенностям, не вмещающимися в упаковочки с компетенциями. И это рождает немало подводных течений в мире эмоций. Течений, которые случается игнорировать и профессионалам высокого класса. Я, кажется, уже писал об интернет-лекции опытного и эрудированного Ж. Лекцию, в которой был упомянут «Декамерон», а наряду с ним и студентка, которая, прикоснувшись к нему, воскликнула: «Какая дрянь!» В ответ с экрана прозвучала филиппика примерно такого рода: «Да кто ты такая? – Бабочка-однодневка. А «Декамерон» – это же глыба (мое слово) мировой культуры!».

Добавлю: у меня лично «Декамерон», как книга, не вызвал никакого отторжения. Но сложность ситуации не в моей личной реакции. В том-то и проблема, что не обязательно быть академиком, чтобы, живя в полиэтничном и поликультурном обществе, допустить неприятие чего-то (не ханжеское, а искреннее). Неприятие, обуславливаемое разными факторами, которые надо и изучать, и брать в расчет в практической деятельности. Допустить, что «одно и то же» в разных культурных слоях и мирах может восприниматься и, как «порнуха», и как уродство и «тихий ужас», и , наоборот, как нечто допустимое…

Сам я соприкоснулся с такими мирами еще при подготовке книжки «К тайнам красоты». (Два тома, 2006 г., более ранний сжатый вариант вышел в изд-ве «Знание» под названием «Кто на свете всех милее?») и «Тайна Атоса» (2010). Но, конечно же, при обилии работ тема требует все новых и новых исследований, а мои прикосновения очень поверхностны в сравнении с грандиозностью задачи.

Мы же подходим к погружению в четвертый пласт. Это пласт изменчивой и заполненной катаклизмами и резчайшими поворотами реальности последнего столетия. Очертим их только пунктиром.

Боюсь повторений, но вынужден снова вспомнить.

Итак, первое: реальность эта при всей глобализации мод и информационных потоков «глобальной деревни» – та реальность, которая, окутывая отдельных индивидов, стала очень пестрой и не столько , по крайней мере, не только объединяющей, но и расшвыривающей нас по островкам информации и. соответственно, регуляторов эмоций.

Второе: мы втиснуты в мир, становящийся все более громким. Оглушающе громким. И здесь для автора, исполнителя акценты меняются сами собой. В таком мире главное не то, чтобы тебя поняли, а, чтобы тебя услышали, заметили. Иначе все прочее так и останется «гласом вопиющего в пустыне».Обо всем этом еще десятилетия тому назад писал Питирим Сорокин, с болью говоря об уязвимых сторонах искусства, которое, сражаясь за услышанность, все чаще уходит за пределы собственно искусства (Сорокин Питирим. Человек. Цивилизация. Общество. – М.: Политиздат, 1982, с.450). Там где грохочут барабаны, да еще усиленные монбланами динамиков, не расслышать скрипку, не говоря уже о шепоте листвы.

И это не просто образ. Наши праздники, дни Города и т.д. – буквальные свидетельства этого. Бывает, что грохот заглушает речь даже в сотне метров от открытой эстрады.

Если же взглянуть на проблемы с высоты птичьего полета или, говоря современнее, беспилотника, к которому присовокупляются обильные телепрограммы и интернет-атаки, то мы увидим, насколько сложно актеру просто привлечь к себе внимание в этом грохочущем, обескураживающем новостями и супер-эффектами, мире. До споров ли о вкусах за стойками, заваленными фастфудом?

Но… жизнь полна парадоксов. Мне кажется, что в мире ширящегося дистанта и так называемого ИИ живое общение становится столь же востребованным и значимым, как и чистая питьевая вода. И это рождает новые потребности в разнообразных формах личностного общения. Включая и театр, и театр уличный. Общения, при котором экран и техника дополняют, а не вытесняют на задворки живые человеческие связи.

 

Литература

1. Андреев Леонид. Рассказы. Сатирические пьесы. Фельетоны. – М.: Правда, 1988.

2. Гросс Г. Железный барабан. Роман. – Спб.: Азбука, 2000. Пер. с нем. С.Фридланд. Аннотация.

3. Сорокин Питирим. Человек. Цивилизация. Общество.– М.: Политиздат, 1982.

 

 

БРОДСКИЙ И ЕВТУШЕНКО

 

Не могу удержаться после интернет-пьесы об этих двух поэтах. По своей сути именно пьесы.– Настолько мощной и профессионально выстроенной мне показалась и драматургия, подача темы. И, при этом, и без оплевывания. И без чрезмерных реверансов. Но на постоянно подчеркиваемом контрасте. Евтушенко – поэт трибуны, Бродский – поэт, ушедший в мир слова. Евтушенко – внутри системы, являвший мужество в границах допустимого. Бродский – вне. Евтушенко купался в лучах славы, бороздил по миру, а Бродский – прошел через судилище и ссылку, годы и годы у себя в стране его не печатали и т.д., и т.п.…

Очень упрощаю и советую вслушаться самим. Зацепило же меня не столько это, сколько сочетание мастерской подачи с ложной основой. Или той основой, которая видится уязвимой тому, кто даже поверхностно знаком с историей. Уязвимой не с точки зрения фактов и деталей, а самого, ставшего «брендовым» подхода.

В чем, как мне кажется, эта уязвимость? – В суженности самой проблемы «Художник и власть» (российскому телевидению известна и программа с таким названием).

В чем эта суженность? – в ограниченности ощущения исторического времени, к которой присовокупляется еще смешение Творчества, Судьбы и Поступка.

Я вполне признаю значимость Судьбы и Поступка, для тех, кто пытается ощутить и как-то осмыслить место автора в истории. Мне больно за тех российских духовных лидеров, которые рухнули в 93-м, и думается: не дай Бог так же ослепнуть самому при очередном кульбите Истории.

Но давайте вместе вспомним банальное. Насколько интересно и значимо для нас сегодняшних, какими были отношения с императорами Овидия и Горация или восточных «царей поэтов» с властями?

А, если не углубляться в историю, то вспомним и сопоставим, хотя бы, Пушкина и Державина. Пушкин испытал, что такое ссылка. Державин же наоборот. Был, как гласят историки, честным служащим Системы. Но разве это – критерии оценок их поэзии?

Или, попробуем сравнить уже не поэтов (хотя и тут остаются вопросы с подковыркой) Кампанеллу и Френсиса Бекона. Первый – написал в заключении, растянувшемся на четверть века, свой «Город Солнца». Второй – помимо «Новой Атлантиды» остроумные и масштабные философские работы. Бывал и на вершинах власти. Судьбы их завораживают. Но в историю живой человеческой мысли они вошли не с этим. Сколько персон побывало в казематах или у самого трона, но что мы помним о многих из них?

Правда, для нас тех, кто постарше, и Евтушенко, и Бродский – не только достояние истории, но и живые фигуры, частицы тех времен, которые накрывали, вздымали и переворачивали нас самих. И в этом смысле какие-то моменты их жизней для нас еще значимы.

И что же? – То, что я выплескиваю на странички, очень и очень субъективно, Может быть, за исключением малого. Но и при этом я среди тех, кто в том же Евтушенко замечает разное. Как явление культуры и одновременно явление социальное, для меня Евтушенко – танцующий на канате. Вполне понятно, что такой танец требует и ловкости, и артистизма. И еще он тот, кто мечется. Не как флюгер, а как парус. Огромный, латаный-перелатаный парус под ветрами и времени с большой буквы, и сиюминутности. Мог же он написать слабоватые стихи про уличенного директора … универмага. Да и не только. Но сколько же раз ветра эпох надували парус так, что он будоражил сотни тысяч!

А Бродский? – То, что его долго не печатали на Родине – боль его судьбы, но отнюдь не то, что повлияло на принципиальную значимость поэтического творчества.

А судилище и ссылка? – Мне довольно-таки неожиданно привиделся образ: для того Времени и для Той Страны – это мыльные пузыри, сродни тем, что выпускают детские палочки-игрушки. Такие же мыльные пузыри, как игрища вокруг сулейменовского «Аз» и «Я» или … переросшее в анекдоты вознесение Леонида Брежнева, когда иронически говаривали: «Наш гениальный секретарь генеральный». Все это было разновидностями мыльных пузырей, призванных разнообразить все более серую и все более декоративную идеологическую жизнь. Тот сегмент советской жизни, к которому было, прежде всего, применимо слово «застой».

А с позиций личной судьбы поэта и конкретности того явления? – Одно из самых наглядных проявлений дебилизма и тупого упорства сразу на нескольких этажах власти.

С одной стороны, по меткому выражению Ахматовой, Бродскому скороспело «делали биографию». Делали биографию в истории, в которой Бродский не просто не был диссидентом, а даже актором. И это в то время, когда реальные недруги и строя и, как оказалось, страны вызревали на верхах. Как будто некто с рогами и копытцами загодя совершал маневры, отвлекающие внимание и самих охранителей Системы. В какой-то мере, он просто подвернулся под руку. Как бывало в молодости: идешь с кем-то – и вдруг налетают: бах-бах – и разбежались. Мелочь, случившаяся по дороге.

А вот, что касается личных испытаний поэта, испытаний, породивших неприязнь к Евтушенко, то тут остаются вопросы. Конечно, столкновение с огромной государственной машиной уже само по себе колоссальное испытание. Это так. Но, милые, время ссылки, которая была не самой суровой, даже немногим меньше обычной службы в армии. Служба протекала, да и сегодня, в том числе и за пределами России протекает по-разному. И тут Бродский не испытал и крохотной доли того, через что проходили тысячи и тысячи солдат. А что уж говорить о тех, кто прошел через фронт и тягчайшие испытания в тылу и так далее?..

И уж тем более происшедшее не может быть оправданием действий и того, что писал Бродский против Евтушенко в Америке. Я не судья и, как и масса иных, многого не знаю. Но остается вопрос: чем обвинения, которые способны ударить по судьбе соотечественника на чужбине, лучше доносов, которые писались «при Сталине»? Это что же получается: в одной деревне дважды два – четыре, а в другой – дважды два пять?

Повторяю, сам тут не лезу в судейскую мантию, просто не хотел бы, чтобы весы истории делались всякий раз по индивидуальному заказу.

Но отвлечемся от всего этого, как от побочного. Тем более, что существенную часть жизней поэты практически не пересекались, и если уж с кем Евгению было меряться поэтическим ростом, так с Вознесенским.

Перейдем к стихам. И начнем не с конкретных оценок. Я согласен с теми, кто считает, что в поэзии есть и нечто не переводимое ни на другие языки, ни на языки Иных Времен. Испаряющееся в Истории, как аромат степи в декабре. И это, испаряющееся может быть бесценным. Без бабочек однодневок и увядающих цветов нашего мира бы не было.

Правда, и тут продолжу самым субъективным. Бродский для меня – Невский проспект поздней, но не дождливой осенью. Все отточено. Спланировано. Виртуозно отделано. Но мне лично холодновато. Наверно, сам я –холерик и недостает определенного рода энергетики. Кстати, как и у Ахматовой. Это – не оценка. Это – ощущение.

Евтушенко же в моем восприятии вроде горной гряды. Здесь и лес, и скалистые вершины, и старинные башни, и прилепленные к скалам сакли. Ну и провалы. Но и со всеми своими провалами – он для меня менее отшлифован, менее статуарен.

Вознесенский же в своем лучшем – смесь гопака и Хачатурянова «Танца с саблями»…

И, все-таки, наконец-то, перейдем к Исторической памяти. Попробуйте сами выстроить два, а, добавив, скажем А.Вознесенского, и три столбца. – Того, что выше можете вспомнить или вновь отыскать в сборниках этих авторов

У Бродского – паломники.

Родившемуся в империи, «лучше жить в провинции у моря». Не говорю, что поэтично. Просто исторически верно: «От царя да огня держись подальше»..

Конечно, не только это.

Но вот Евтушенко мне лично помниться больше. Сразу оговорюсь: «Хотят ли русские войны» в моем восприятии не столько стихи, сколько знаковая вещь. Как и симоновское «Жди меня». Как неожиданно, наверное одному из многих, мне пришло в голову: да это же – молитва. Молитва, человека возросшего в атеистической стране. Причем и страна здесь, видимо, вторична. Как-то мне довелось видеть на российском телевидении, как немецкая певица исполняла перед солдатами Рейха песню, аналогичную по духу. Во всяком случае, так было сказано в комментариях к кадрам.

А теперь, не навязывая, посоветую вспомнить лишь кое-что:

«Монолог битников».

Песню Тиля: «… Я, может быть легенда, может быль»

«В церкви Кошуэты».

«Дай Бог, чтобы твоя страна тебя не пнула сапожищем».

«Картинки из «Братской ГЭС».

«Монолог доктора Спока»

Желающие могут вспоминать то из лирики, что, как им кажется, способно пережить и наше столетие.

А Вознесенский?

«Мой Микеланджело».

Волшба «Мастеров»

«Мы итого распада. Наши боги распяты»….

Тут я только слегка коснулся темы. Но, мне кажется, что, хотя мои нынешние студенты, не помнят ни Евтушенко, ни Вознесенского (о Бродском уже и не спрашивал), но это еще не критерий исторической памяти. Древнеегипетскую лирику, как и античную, и старинную китайскую поэзию, тоже мало-мало кто помнит. А в истории они живут.

 

 

ВЕРОТЕРПИМОСТЬ. КАКОВЫ ЕЕ ОСНОВЫ?

 

Вопросы о веротерпимости и терпимости в более широком веере смыслов рождают и вопросы о нетерпимости, включая и такие: а что же рождалось и крепло раньше?

Логично предположить, что нетерпимость в самых разнообразных ее вариантах и проявлениях рождалась раньше. В том числе и такая, которая включала самые дикие, на наш сегодняшний взгляд формы фанатизма. Но задумаемся на одной из тех ее житейских основ, которая крепла задолго до споров «о вере», начиная для примеров с табу и попыток логических и иных обоснований запретов и повелений того либо иного.

В требованиях, кажущихся абсурдными, помимо прочего могла быть и своя логика, ничуть не уступающая нашей. Скажите: будете ли Вы терпимы, если будете убеждены, что такая-то еда опасна для здоровья и даже для жизни? А если кто-то, сев за руль станет путать акселератор и тормоза, правила дорожного движения, воспринимать красный свет светофора за зеленый или сбиваться при выборе направления движения? Будет ли учитель терпимым, если ученики станут путать разные законы, а то и смешивать их с суждениями модных рыночных «оккультистов»?

Навряд ли. А, если уж речь идет о близких, – тем более. Но на протяжении целых тысячелетий для представителей самых разных цивилизации и их подсистем множество странных для нас суждений и правил человеческого поведения виделось столь же значимым, как все упомянутое для нас. Борьба, подчас жесточайшая, с личным риском, борьба за соблюдение того-то и того могла восприниматься, как борьба за выживание социума и очень-очень часто, как борьба за самосохранение. Либо за то, что выше и личной безопасности – борьба за справедливость мирового уровня. Как у Киплинга в рассказе «Возвращение Имрея», где убийца англичанина растолковывает представителю Британской короны в Индостане: «… сахиб, ты сам сначала рассуди. Мы все его слуги пеклись и заботились о нем, а он сглазил моего сына. Напустил на него злые чары, а он через десять дней умер от лихорадки, – бедный мой сыночек, свет наших очей!

– Как Имрей-сахиб его сглазил?

– Он сказал: «Какой хороший мальчик» и погладил его по голове. И после этого сын мой умер. А я – и убил Имрей-сахиба…» (1., с.375).

И не стоит думать, что только что прошедший ХХ век неоглядно далеко ушел от этого безутешного отца. Сколько было пролито крови людьми совершенно разных взглядов и социальных позиций, схожих лишь в одном: в убежденности в том, что они делают правое дело…

Но в такой или, точнее, таких системах координат место для терпимости остается лишь в доме с соответствующим названием.

Все же и терпимость, и «веротерпимость» существуют. Так каким образом они при всем этом оказываются возможными – где-то в идеалах, лозунгах, а где-то – на практике совместного существования?

Терпимость в житейском смысле, как готовность переносить тяготы, лишения, оскорбления и т.д. – отдельная тема. Это то – к чему призывали и античный фольклор (2), и мировые религии (в народном христианстве:«Христос терпел, и нам велел»).

А как быть с «веротерпимостью» в мире, чреватом бесчисленными ошибками и прямыми преступлениями, сопряженными и с определенными представлениями о мире?

Начнем с попытки выделить разные основы и, соответственно, варианты веротерпимости.

Первый, вероятно. Древнейший – это первобытные верования и политеизм. В мирах «феодальной раздробленности» духовно-магических сил, как правило (?) сама проблема «веротерпимости» не стоит. Высших и низших сущностей множество. Есть те, которым поклоняются Другие. Ну и что? – Стоит ли их злить? А уж своим богам, и прочая, и прочая угождать сама природа велела.

Вероятно, такая позиция (вкупе с иным) способствовала веротерпимости в Монгольской империи. А затем и Золотой Орде.

Хотя и тут не все линейно. Причем нелинейность не укладывается на хронологической лестнице. Вчитайтесь в Ветхий Завет. Вот образец мудрости – царь Соломон увлекается многими «иностранными женщинами». «И было у него семьсот жен и триста наложниц; и развратили жены сердце его. Во время старости Соломона жены его склонили сердце его к иным богам…. И разгневался Господь на Соломона» (3, Царств, 11). А раз измена Господу пагубна, то и всякие попытки служить иным богам, по Ветхому завету, должны караться беспощадно. 

Но это – лишь вариант поведения. Вариант, связанный с определенной самоизоляцией, как попыткой выживания в пестром и динамичном окружении. Другой вариант рожден потребностью в сосуществовании, и он становится еще одной основой веротерпимости. Хотя здесь все может быть очень непросто, о чем живо свидетельствует «Хождение за три моря» Афанасия Никитина, который, побывав в разных землях, должен был до определенной степени жить в соответствии с нравами и обычаями тех народов, в среду обитания которых ему приходилось попадать. Не игнорируя и чужие религиозные верования, но и стремясь при этом сохранить свою «отчую веру».

 Тем более такая, пусть и относительная веротерпимость требовалась там, где самые разные племена и народы столетиями не только воевали, но и жили друг с другом бок о бок. Отсюда в значительной мере и относительная веротерпимость в расширявшемся российском государстве. Кстати, и в Британской империи не ставились глобальные задачи насильственной христианизации. И там, и тут они были просто не реальны. И в Османской империи, и в Австро-Венгрии все было очень сложно.

А вот в Латинской Америке в силу целого ряда причин, картина была иная, причем более трагичная. И тут уже битва «за веру» открыто сопровождалась другими мотивами. Колумб, обращаясь к королевским особам Испании писал; «… ваши высочества должны принять решение сделать их (индейцев –Ю.Б.) христианами. Стоит только начать, и я убежден, что в короткое время можно будет завершить обращение в нашу святую веру многих народов, и тогда Испания обретет великие владения и богатства» (3, с.115).

«Христианизация» же осуществлялась с дичайшей жестокостью и сопровождалось ударами по старым святыням индейцев – ударами, масштабность которых напоминала и о событиях более поздних столетий (особенно двадцатого), причем уже в совершенно иных местах. Так только в Перу миссионер Ф. де Авила хвастался тем, что «сам собственноручно уничтожил свыше 30 тыс. идолов и сжег свыше 3 тысяч мумий, которым поклонялись индейцы» (4., с.66). 

Не менее кровавыми были и войны «за веру» в Европе, войны, включавшие не «охристианивание» язычников, а декларируемое стремление искоренять ереси. Азбучным примером стал процветавший южно-французский горд Безье. Когда у представителя Ватикана спросили, как крестоносцам поступать с обитателями этого города, тот ответил: «Убивайте всех. Господь отличит потом своих от чужих» (5, с.253).

Еще более известны религиозные войны католиков и протестантов, апофеозом которых стала Варфоломеевская ночь 1572 г.

Пагубность такого рода событий вкупе со зримой несовместимостью множества действий, которые пытались освятить «истинной» религиозностью, с проповедями гуманности, толкала к поискам обоснований практической веротерпимости. И тут, упрощая, слились две струи. Одна– сугубо практическая, усиливаемая ужасами взаимоистреблений. Вторая – отнюдь не новая. Известная на Востоке, и, в частности, практически себя явившая у Великих Моголов, идея веротерпимости, вырастающая из представлений, что к Богу, Высшей Справедливости и т.п., как к вершинам гор, можно идти разными путями (в нашем списке это третья основа или третий вариант веротерпимости).

В Европе практическое претворение в жизнь веротерпимости наиболее наглядно явило себя в Голландии. Прежде всего, в северной ее части. Там, куда переселились евреи, изгнанные из усиленно католизирующейся Испании (реакция на явление протестантизма). И не только они. В итоге за очень короткий исторический период Голландия резко рванулась вперед в морской торговле (упоминают, о том, что едва ли не три четверти морской торговли тогдашнего мира приходилось на голландские суда)…

В теоретическом же отношении идея своеобразной веротерпимости наиболее наглядно явила себя в деизме или теизме, где ритуалы и все, что разделяло и отдельных людей, и народы, выносилось за скобки картины мира. Того мира, в котором, создавший его законы Бог не нуждался в дарах, роскошных храмах и сонмах служителей, стравливавших людей друг с другом. Блещущей остроумием вершиной таких взглядов стал Вольер.

Но живая история полна парадоксов. Дорога к веротерпимости прокладывалась. Сквозь вырубаемые Просвещением заросли суеверий и всего, что к ним относилось. Так, «веротерпимость» в одном отношении, становилась фундаментом – в ином: « Церковь – вот враг» Раздавите гадину!» И в самом деле, если «попы» – трутни или, говоря современным языком, то и до их ликвидации, как сословия, а то и до прямого физического уничтожения совсем недалеко. Что и продемонстрировала история и Великой Французской революции, и российско-советской истории, и испанской. Да и в Китае известны периоды (в том числе и в более ранней истории), когда с представителями тех или иных верований, включая и их святыни, не церемонились. Иными словами – перед нами проблема мирового масштаба, отнюдь не сводимая к борьбе правых – левых или конкретных идеологий и социально-политических течений…

И, наконец (в нашем сжатом реестре), четвертая основа. Упрощенно – это свободомыслие и вариант атеизма, сближающийся с постмодернистским пофигизмом. Основа, особенно выпукло проступающая во времена духовных смятений.

Скажем, мы можем быть стойкими, исходя из понимания законов развития (природы или общества), как объективной, повторяющейся, существенной и необходимой связи явлений». И все будет стройно и логично. Но как быть, когда такого рода законами (незыблемыми, как Божья Воля) обосновывается всемирная победа коммунизма и прочая, и прочая, – та победа, которая оказывается явно иллюзией? По крайней мере, при ближайшей исторической перспективе, и общие представления о нашем восприятии мирозданья и самого понятия «закон», мягко говоря, колеблются.

Добавьте к этому географически-социальную фрагментацию мира, казавшегося незыблемым: «Будет людям счастье, счастье на века. У советской власти сила велика». И рождается, либо крепнет негативная веротерпимость. К чему спорить о деталях ритуалов, вероучений и идейных систем, там, где все зыбко, где истина. Словно в стихах Хайяма, постоянно ускользает из наших рук?

Не уместней ли из элементарной вежливости и банального благоразумия, оказавшись в соответствующем месте и в соответствующих обстоятельствах, соблюдать то, что облегчает контакты с людьми? По крайне мере там, где не доходит до изуверства и ощущается несоответствующим Вашим психо-физиологическим возможностям?

Очевидно, что и такое обоснование веротерпимости может быть практически благотворным. Для нас, сегодняшних. А завтра? – Завтрашний день может навевать иные картины мира, и ставить новые задачи.

Более того, внешне сходные «нарративы» и чеканные формулы при изменчивости и текучести исторических обстоятельств могут играть совершенно разную роль, включая и отношение к веротерпимости.

Повторимся: тот же «атеизм» может быть не только вариантом свободомыслия, но и подсистемой жестких правил образа жизни и видения картины мира. И это тоже будет по своему логично: если религиозные картины мира ложны, а ложь и суеверия мешают, то почему же общество, ориентированное на прыжок в светлое будущее должно их терпеть?

Увы, к этому присовокупляются сугубо социальные факторы, в сплетении с которыми совершаются кульбиты интерпретаций. Вспомним для примера два ленинских положения: о членстве в «партии» и религии и «партийной литературе». И начнем со второго: литература должна быть партийной. Иными словами, в эпоху ожесточенной классовой борьбы (язык марксизма) художник слова, автор не должен вилять. Он, как и древний грек, должно четко сознавать свое место в строю, и раз уж выбрал тот полис, за который будет сражаться, то, будучи честным, обязан стоять, не теряя свой щит. Ведь щитом он прикрывает возможные бреши в строю.

До 17-го года и несколько позже, все по своему логично. Партий много. Выбирай свой «полис» сам. Но, когда ситуация меняется, и остается лишь одна партия, то смысл формулы сплющивается и партийность оказывается своего рода внешними рамками мысли, а «антипартийность» – хлыстом, которым удобно стегать кого придется

Аналогична, но поначалу более сложна и ситуация с соотношением партийности и религии. До 17-го все объяснялось по своему логично: член партии должен быть человеком «научных убеждений», а тогда о какой религиозности может идти речь? Правда, всякий, кто перечитает дореволюционные ленинские работы, посвященные проблемам отношений партийности и религии, увидит, что и у Ленина тех лет не все было линейно. Но это – отдельная тема. В нашем же разговоре существенно то, что до революции РСДРП (б) была одной из партий. Позже же она оказалась не просто доминирующей, а и единственной; свободомыслие стало переплавляться в «безбожие» и «воинственное безбожие». Атеизм же теоретический и теоретико-практический становился составляющей административной идеологии. И в этом отношении все более администрируемый «атеизм» являл собой сплав критического свободомыслия (в отношении религиозных явлений) и антисвободомыслия (в отношении явлений того же рода). Кстати, как мне видится, подобное наблюдалось и в куда более ранних направлениях мысли «сугубо религиозной»: здесь (вспомните Августина и многих иных) совершенно блестящая критика язычества и т.д. , сочеталась с выходящими за сферу критики положениями определенных идей и учений.

Я лично человек сугубо светский, причем из тех, кто будет в надлежащих ситуациях выполнять разные ритуалы. Именно потому, что различия в «нарративах» и ритуалах (если только они не изуверские) – для таких, как я, не повод для раздора и тем паче, для применения оружия. Но при этом мне давно уже думается, что акценты на связке «атеистичности» и «партийности», хотя исторически и вполне объяснимы, однако не неизбежны. Вся мировая история левых и социалистических движений свидетельствует о возможности и реальности многообразия таких взаимоотношений, пойдет ли речь о «соц. странах» либо Латинской Америки и др.

Более того, в плане внешних отношений для СССР, особенно при росте политического веса мусульманских стран, декларируемая атеизация явно становилась помехой, чем-то вроде избыточно длинных юбок в мобильном общественном транспорте. Но только в несравненно более значимом масштабе. И именно в этом отношении Афганистан своего времени стал для Союза колоссальнейшим геополитическим недомыслием.

В отношениях же «внутренних» административная атеистичность вела к многослойности лицемерия и разного рода казусам, что, в частности, живо описал Нодар Думбадзе» в «Законе вечности». И это, не упоминая о гибели тех или иных памятников культуры, да и не только их. Увы, подобное было характерно и в «доатеистические времена», т.е. во времена, предшествовавшие административной атеизации. Только тогда, как мы уже видели, под благими предлогами крушилось Иное.

И, наконец. Уместно добавить, что и сами вопросы терпимости и полирелигиозности нуждаются во все новых и новых исследованиях и обзорах изменчивых тенденций. Так, здесь уже упоминались и Великие Моголы, и Золотая Орда. Вроде бы (и в чем-то так и было), там, в отличие от Западной Европы и Латинской Америки, христианизировавшейся «крестом и мечом», приветствовалась полирелигиозность. Но лишь в определенных и ограниченных планах.

В кратковечной монгольской империи и ее осколке – Золотой Орде тоже были свои табу. Скажем, освященный поверьями запрет наступать на порог при вхождении в ханскую юрту… А в славящейся своими мудрецами и веротерпимостью Индии веками существовали варны и джати с жесточайшими правилами поведения, многие из которых диктовались не исходом богословских споров (о них упоминает и история), а обычаями, въевшимися, словно загар и соленый пот в человеческую кожу. Вот, например, что пишет об индийцах времен своего путешествия (вторая половина 15-го столетия) уже упоминавшийся Афанасий Никитин: «Индийцы совсем не едят мяса.., ни вина, ни сыты не пьют. .. А еда у них плохая, и друг с другом не пьют и не едят, даже с женой… А едят они правою рукою, левою же ни за что не возьмутся… А от басурман скрываются, чтобы не посмотрел ни горниец, ни в еду. Если же бусурманин посмотрел на еду, и индиец уже не ест. А когда едят, то некоторые покрываются платом, чтобы никто не видел… (5, с.51).

Пусть такие наблюдения не всеохватны. Но подумать есть над чем.

И даже сегодня въевшиеся в быт эталоны поведения подчас дают себя знать самым неожиданным образом для представителя иной культуры . Так, в эпоху глобализации ряда форм трудовой деятельности и появления международных по своей сути трудовых объединений женщина европейского происхождения замечает, что представитель Северной Африки (не будем упоминать страну), человек вроде бы европеизированный, не отвечает на задания Оказывается, что давать их прямо, а не через сотрудника-мужчину, нежелательно: мужчина соответствующих традиций не должен выполнять указания женщины. И даже в «плавильном котле» культур – США, группа «продвинутых» в научно-техническом отношении сотрудников, скажем, из Индии, будет своеобразно относиться к женщине, будь та хоть их руководителем.

Как видим, перед нами масштабные сплетения проблем, которые далеко не сводятся к богословским дискуссиям и рассуждениям о Высших Силах.

 

Литература

1. Киплинг Р. Восток есть Восток. – М.: Художественная литература, 1991, с.375.

2. См., например: Античная басня. – М.: Художественная литература, 1991.

3. Путешествия Христофора Колумба. Дневники. Письма. Документы. – М., 1961.

4. Григулевич И.Р. Крест и меч. – М., 1977.

5. Цит. По: Афанасий никитин. Хождение за три моря (отрывок0: в кн.: бессметрный лотос. Слово об Индии. – М.: МГ, 1987.

 

 

ВСЕ ПОЗНАЕТСЯ В СРАВНЕНИИ

 

Название этих заметок банальнейшее. Но от этих банальностей никак не уйти в мире интернет-вихрей и интернет-обожаний сих неисчерпаемым кумиропоклонством.

Попробуем же вместе с желающими тоже коснуться нашей трагико-героической истории ХХ века, и, прежде всего, катаклизмов и кульбитов Великой Войны.

Но, предваряя это очередное касание тремя замечаниями.

Первое: попытаемся следовать Сократу с его «я знаю, что ничего не знаю». Однако с дополнением, на которое я сам не раз обращал внимание. В диалогах Платона Сократ-то пояснял, что он осознает ограниченность своих знаний и их неполноту, то есть не претендует на абсолютизацию того, что ему ведомо. Так и мы не будем утверждать, что сведения или их подобия, выплескиваемые на нас то там, то тут – это бусинки из, наконец-то найденной связки Абсолютной Правды, побуждающей верить в предлагаемое и глотать то, что так старательно разжевали уже за нас. Кстати, именно об эту Абсолютную Правду споткнулся и советский учебный марксизм, приучавший принимать за незыблемые аксиомы то, что нуждалось в новом и новом и новом осмыслении в изменчивом мире.

Второе – готовность начинать «с другого конца». То есть, как же это? – Ничего мудреного. Просто не втягиваться в споры, побуждающие ставить телегу впереди лошади или бежать впереди паровоза. С такими фокусами я сам постоянно сталкиваюсь не только в мире СМИ, интернета, но и обычных разговорах, когда начинают рассуждать: Сталин, Ленин – такой или сякой, СССР – утерянный рай или ад для подслеповатых интеллектуальных винтиков? – И т.д., и т.п.

Можно, конечно, порассуждать и об этом. Но, чтобы рассуждения не превратились в переливание из пустого в порожнее, сначала совершенно необходимо заходить с другого конца – с, хотя бы ограниченного, но рассмотрения того, как создавались и разворачивались обстоятельства, в которых действовали те или иные «акторы». Пытайтесь, насколько это возможно, вникнуть в логику событий, мотивов,и лишь после этого идти к оценкам, которые слишком часто лишь будут казаться Личными, а, если присмотреться, то скорее навязанными и подсунутыми и Вам, и мне в уже готовом меню.

Это второе ведет к не менее банальному третьему – к азбуке диалектики, которая предлагает нам рассматривать любое явление в развитии и взаимосвязи с другими явлениями. – Только-то и всего. С еще одним примечанием. Мы с Вами попробуем здесь взглянуть на отдельные феномены и, исходя из контекста тех событий, в рамках которых они существовали и трансформировались, и в контексте мировой истории. Опять-таки, все элементарно, и взяться за это могут очень и очень многие даже без высоко остепененной исторической подготовки.

Итак, сначала просто довольно частные вопросы (точнее горстка из множества возможных), касающихся Второй мировой и Великой Отечественной..

Первая группа того, что для меня вообще еще не вполне исследовано. Может потому, что немалого числа исследований я лично не знаю. Это вопросы, связанные со сравнением практического отношения, условно говоря, СССР и Третьего Рейха, а также их союзников и сателлитов к собственному населению.

Действия аппаратов репрессий и масштабы жертв, включая жертвы голода, точнее «голодов» в Советском Союзе. Включим все это в масштабность «тоталитаризма». Здесь, кажется, Советский Союз проигрывает. Но, не спеша за сенсациями, попробуем учесть контекст. Скажем, сегодня можно встретить упоминания о том, что антиэпидемологические службы в условиях «советского тоталитаризма» работали лучше и, следовательно, были способны спасать большее количество людей. А сколько еще подобных «нюансов»! И все эти нюансы нуждаются в анализе специалистов. Предоставим тут Слово им. Причем не только нынешнее, а и будущее Слово – слово тех, кто глубже и непредвзятее нас, нынешних мог бы изучить ситуации.

 Более простой выглядит проблема отношения к военнопленным и местному населению. Она четче очерчена. И СССР здесь не видится идеальным. Особенном на раннем этапе, когда речь заходит о том, что названо «освободительным походом».

С абстрактно геополитической точки зрения все было логично: границы, как нам многажды говаривалось, отодвигались. Занимались какие-то важные стратегические пункты. Но вот как обстояло дело с «советизацией», с решением хозяйственных проблем и «классовостью»? И как все это отразилось на том, что значительная часть новых граждан великой страны оказывалась «недружественным населением», недружественным по отношению и к советской власти, и к советской армии?

И здесь сам собой встает вопрос: а не сыграла ли (и до какой степени) та, реальная советизация, со всеми ее казусами и просчетами и в чем-то негативную роль, настраивая часть населения, которая могла бы оказаться в зонах и военных действий и непосредственно вражеской оккупации, на сближение с врагом?

– Думаю, тут не может быть отдельно ни российского, ни украинского, эстонского, латвийского либо литовского прочтения истории.

Тут может быть лишь совместное исследование. Иначе перед нами окажется не история, как наука, а лишь ватага одетых под историю курьеров «политики, опрокинутой в прошлое». 

И, все-таки, при всем при этом невозможно забыть и о сопоставлении с Третьим Рейхом. Не надо очередных громких слов и проклятий. Просто сопоставьте реальные действия НКВД, Красной Армии и карательных сил Третьего Рейха и его сателлитов. Вспомните Хатынь и многое, многое иное.. Не надо ничего оправдывать. Просто сопоставьте масштабы… и цели.

Точно так же сопоставьте судьбы попавших в советский и немецкий плен. Многие цифры публиковались. Необходимо лишь проверить и конкретизировать. Например, сейчас упоминают, что из 90 тысяч немецких солдат, попавших в плен под Сталинградом, домой вернулось лишь 6 тысяч. Оказавшись в плену, они были уже истощены голодом, переохлаждением и болезнями. Тиф косил их. Погибали при этом и советские медики. Страшно. Но это – итог конкретного развития событий. В целом же, насколько пока известно, положение советских и немецких и иже с ними пленных не было идентичным.

А как вели себя советские бойцы на занимаемых землях в сравнении с теми, кто оккупировал часть СССР? – Никто не был идеален. Но тут нужно современное масштабное сопоставление с учетом, как эксцессов, так и типичных действий тех или иных групп оккупационных сил. 

Не будем вдаваться в споры о Катыни и тем, что с ней соотносят. Оставим это спецам и документам, а зададим еще вопрос: с чьими действиями связаны Бабий Яр и т.д., и т.п.?

И, наконец, о программах и плане «ОСТ». Все это настолько изучено, что здесь, в узком пространстве заметок – вопросов нет смысла повторять.

С другой же стороны буквально частоколом встают вопросы о настроениях в советской армии. Наверное, здесь, опять-таки, нужны развернутые современные исследования. Основанные (повторяюсь) на максимально точной проверке исходных данных.

И, если сама фактологическая основа суждений и хлестких выводов окажется уязвимой, то и сами выводы начинают рождать вопросы. Приведу только один пример. Пример, связанный с трагическим для СССР началом Великой Отечественной Войны. Опять-таки, начинают звучать голоса о том, что советские солдаты не хотели сражаться за Сталина, за «тоталитарный режим». Отсюда и небывалое прежде количество пленных. Тема, достойная размышлений. Но все было гораздо сложнее.

Увы, эта сложность затемняется «игрой в незнанку». Приоткроем вместе дневниковые записи одного из виднейших лиц Третьего рейха – Гальдера (начальник генерального штаба сухопутных войск на то время).Они доступны. И их упоминают частенько.

Вот запись 29 июня (восьмой день войны). «Сведения с фронта подтверждают, что русские всюду сражаются до последнего человека. Лишь местами сдаются в плен. В первую очередь там, где большой процент монгольских народностей… Бросается в глаза, что при захвате артиллерийских батарей и т.п. в плен сдаются лишь немногие. Часть русских сражается, пока их не убьют, другие бегут, сбрасывают с себя форменное обмундирование и пытаются выйти из окружения под видом крестьян. Моральное состояние наших войск оценивается, как хорошее. Даже там, где им пришлось вести тяжелые бои…

Генерал-инспектор пехоты Отт доложил о своих впечатлениях о бое в районе Гродно. Упорное сопротивление русских заставляет нас вести бой по всем правилам наших боевых уставов. В Польше и на Западе мы могли позволить себе известные вольности и отступления от уставных принципов; теперь это уже недопустимо».

А как же миллионы пленных? – И это реальность. Точнее – составляющая той сложнейшей и временами запутанной исторической реальности, включавшей в себя и котлы, и многое иное. Кстати, и «монгольские народности» не были одномерны. Свидетельство этого – и многонациональная Панфиловская дивизия. Да и не только она…

Увы, живучи и шаблоны иного рода. Так, уже после скандальчика последних десятилетий вышел на экраны зрелищный фильм о «28 панфиловцев». Уже писал об этом, но повторюсь: почему надо было упоминать именно 28? – Ведь и ревностные патриоты сегодня признают, что сам эпизод изначально описан человеком, который на месте событий не был и неизвестные ему детали досочинял. Все эти нюансы проверялись уже давным-давно.

Точно так же и боестолкновение под Прохоровкой проходило совсем не так, как изначально преподносилось массовому сознанию. В том числе не только советскими авторами. Именно там советские танковые части понесли очень тяжелые потери.

Другой вопрос – то, что эти очень значимые для реального историка «частности» (в отличие от бескомпромиссных криков о нежелании советских бойцов сражаться) не меняют общей картины грандиозных событий: исправляем, уточняем и т.д. – и двигаемся дальше, соединяя доступные и уточняемые факты со стремлением увидеть и понять логику событий. Все просто, как и положение о том, что версии и оценки должны следовать за известной нам информацией и логикой изучаемых событий.

 

 

«ВСЯ НАША ЖИЗНЬ – ТЕАТР»?

 

На эти очень поверхностные заметки меня натолкнули статьи из «Бахтинской лаборатории». Я не театраловед и не киновед, но соприкасался с религиоведением. Отсюда и «размышлизмы», для спецов во многом банальные. Но обрисовка самой картины в целом, точнее лишь постановка задачи такой обрисовки мне не кажется банальной, хотя о том, что я здесь упомяну, писалось многократно.

Начнем с элементарного. Мы – часть природного мира, прежде всего, мира живой природы. А этот мир – мир знаков, манипуляций и жестких детерминант. Посмотрите только, как ведут себя «возбужденные» кошки и т.д.

Все эти знаки – элементы взаимодействия и миром, сочетающиеся с определенной «самонастройкой». И то, что мы называем «театром» в своем самом широком значении – это важнейшая, демонстрационная составляющая такого взаимодействия.

Правда, само слово в буквальном переводе означает «место для зрелищ». Тут интересно было бы проследить истоки этимологии на самых разных языках. Но это – уже отдельная, хотя и увлекательная тема.

Мы же с Вами коснемся, прежде всего, двух составляющих театра, театрализации и современной шоунизации средств воздействия на массовое и групповое сознание: генетической и функциональной.

Генетически, по моему убеждению (есть и иные взгляды), театрализация в самом широком спектре своих проявлений восходит к магико-мифологическому восприятию мира и себя самого. И это, не говоря уже о таких конкретных феноменах, как греческая трагедия, буквально «песнь козла», изначально сопряженная с религиозными шествиями.

При этом вопрос типа того, что появилось раньше: курица или яйцо, здесь неуместен. Хронологически функциональная составляющая практически неотделима от генетической, взятой в ее эволюции. Выплеск энергии, страхи и разновидности борьбы с ними, их подавления и вытеснения – все это вплеталось, врастало в те или иные картины мира (вспомним для наглядности мексиканские карнавалы).Даже чувство стыда (должного, допустимого и недопустимого), о происхождении которого существуют разные мнения (см., например, работы С.А.Токарева), как мне видится, вырастает из разнообразия религиозно-мифологических представлений, включая и боязнь сглаза. Другое дело – попытка проникнуть в сами миры этого разнообразия, когда в «западной» традиции определенных периодов полная нагота сопровождалась «фиговыми листочками», прикрывавшими детородные органы, а в дальневосточной –прикрытые халатами тела могли оставлять открытыми именно эти органы… Тут принципиально то, что при всех исторических условностях тех или иных требований или ограничений, входящих, как нечто естественное и в разнообразнейшие шоу, эмоциональные реакции не являлись условными, а могли стать взрывными. Катастрофически взрывными.

Я не отрицаю связи разнообразных публичных действ с производственными и бытовыми явлениями: охотой, рыбалкой и т.д. Все это давным– давно и разносторонне изучалось. Я лишь напоминаю том, банальном, что и трудовые, и иные сугубо бытовые явления были сращены с религиозно-магически представлениями и действами.

Фактически же религиозно-магические шествия, даже, когда они включали комическое (например, посвященное культу дионисия, вакханалии) уже являли и продолжают являть собой одну из версий уличного театра. Не случайно один из знаменитых советских кинорежиссеров, побывав в Риме, воскликнул, что папа римский – сам один из величайших режиссеров, поскольку зрелища, сопряженные с его персоной оказывались великолепно срежиссированными.

Подобное наблюдалось веками. И в контексте этого становятся более понятными массовые действа уже ХХ века: фашистские, нацистские(факельные шествия и др. со всеми элементами интерактивности, и, естественно, массовые действа СССР, Китая и др. Я здесь не вдаюсь в споры об идеологии и всем, что с нею связано. Я лишь об общем историческом контексте театрализованных массовых зрелищ. Можно только добавить, что после революций 17-го года выход театра на площади, улицы стал историческим феноменом, исторической попыткой рождения «нового театра» (но это тема для спецов).

В мире же европейского Средневековья, и особенно средневековья русского комическая составляющая улично-площадного действа могла обретать амбивалентных характер. С одной стороны, замечательно исследованные М.Бахтиным карнавалы, которые, помимо всего прочего, становились и средством выпуска пара, своеобразным духовно-психологическим клистиром.

С другой же – перетекая в скоморошество и необузданные народные гулянья, улично-площадное действо выплескивалось за парапеты канонов и осуждалось церковью. Вот, например, как бичевалось церковью такое «интерактивное действо», как пляски женщин: «… о злое проклятое плясание! Пляшущи бо жена – любодейница дьявола, супруга адова, невеста сатанина…». «Многовертимое плясание отлучает человека от Бога и во дно адово влечет … не токмо сама будет пляшущая сведена во дно адово, но и ти, иже с любовию позорують (глядят) и в сластях раздвизаются на ню с похотию… Пляшущая бо жена многим мужем жена есть, того дьявол прельстит во сне и наяву»…» (1)

И в литературе «запада» можно было встретить эмоциональное осуждение танцев наблюдательными монахами, осуждавшими народные забавы и по сугубо нравственно-эстетическим мотивам, когда разошедшиеся крестьяне, эти мужики неотесанные так поднимают вверх и так вертят своих партнерш, что (при отсутствии нижнего белья) на виду у гуляющих оказываются все их прелести.

Со временем какие-то струи народного искусства и народных развлечений влились в хорошо изученные комедию дель-арте, балаган…

А вот дальше начинается самое любопытное. Это – третий сегмент театрализации. Сегмент, превращаемой в шоу иерархизированной социально-политической жизни социумов. Вполне понятно, что собственно сферы непосредственной борьбы за власть бывали и продолжают оставаться скрытыми от взглядов масс. Речь здесь идет лишь о шоунизированных и выставляемых на показ сегментах.

В этих же сегментах ритуал и шоу становились их важнейшей составляющей. И что замечательно: так то, что и в сфере внутриполитических отношений, и в сфере дипломатии мы встречаем среди значимейших исходных моментов – религиозно-магические, мифологические. Ведь исторически фигуры царей, представителей знати сакрализировались, а очень часто их происхождение прямо возводилось к миру богов. Тот же герой – изначально «сын античного бога». Кто-то же напрямую обожествлялся…

Отсюда – и своеобразная ритуализация. церемонизация, театрализация, придворной жизни. А в ряде отношений – и не только придворной.

И тут перед нами еще один кульбит человеческой культуры. Подобно двоящимся формам и смыслам религиозных действий и эта «политическая культура форм и отношений начинает двоиться. Только здесь это раздвоение индивидуализируется.

Наряду с служителями культа, певцами деяний появляются и лица совсем иного рода. Кто же это?

Исторически это так называемые философы, чьи имена, подчас, несколько условно связаны с определенными направлениями. В Древней Греции – это, прежде всего, Сократ, а затем и киники, и Эзоп (как обобщенный образ остроумца из низов). Обратите внимание, что и их диалоги, и их подчас сногсшибательные действия – это, помимо прочего, и фрагментики своеобразного улично-площадного театра. Того театра, когда повседневная жизнь, жизнь без котурнов, оказывается «жизнью на сцене». (Кстати, много столетий спустя В.О. Ключевский писал о Екатерине Второй: «Она и в жизни была, как на сцене»).

Пройдут столетия – и философы преобразятся в шутов, как составляющую театрализации придворной жизни.

В наше время (которого я лишь коснусь очень поверхностно и неоригинально), массовые средства информации и эмоционального воздействия привели к стремительно вздымающимся новым формам шоунизации социально-политической жизни – жизни «под стеклом», жизни без кажущегося закулисья. Таким жизнеобразам, в которых хамствоклоунизация, торжество эмоционально-антисакральных «низов» срастаются с эталонами культуры и правил дорожного движения по нашей повседневной реальности. В таких условиях традиционно «уличный театр», ад и не уличный тоже, становится лишь малой составляющей сценизациисоцио-культурных миров. Впрочем, как и литература, изобразительные искусства. 

Боюсь, что опаснейшей чертой этой шоунизации становится даже не «охамление культуры», а нечто иное.

Что же? – Карнавалы масок, за которыми нет лиц. Не просто лиц, соответствующих этикеткам признания, а лиц вообще. Мне кажется, что нагляднейше зримым образцом этого карнавала виртуальных призраков можно было бы назвать феномен Карлоса Кайзера. Это, обретший широчайшую известность латиноамериканский футболист, числившийся в составах многих известных команд. Футболист, который при этом ни разу не вышел на поле. – Он просто не умел играть.

А ведь сколько нашумевших имен и прочая, и прочая, скрывают за собой не нечто: привлекательное или омерзительное, а банальнейшую пустоту.

Тут, в который раз мне вспоминается портрет В.Познера, написанный, как нам было представлено, Никосом Сафроновым. Не берусь судить. Насколько точно здесь схвачен собственно Познер, но на портрете палочка, на которой театральная маска с чертами портретного сходства… А за ней – пустота.

 

Литература.

1. Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. – Т.1, М., 1866, с.344.Бондаренко Ю.

 

 

ДВЕ ИПОСТАСИ СЛОВА

 

Вполне понятно, что многие явления и процессы можно взрезать мыслью по-разному. Так же, как, к примеру, разрезать яблоко. Но мы коснемся здесь лишь двух ипостасей Слова, Речи.

Саму эту двоичность мне навеял подбор занятных примеров к очередному подкасту из серии «Мудрость без униформы» – серии коротеньких и нередко забавных историй.

Итак, две ипостаси Слова. Каковы же они при данном разрезе нашего яблока?

Первая – сжато-лаконичная. Вторая – ветвисто-витиеватая.

Один из множества образцов первой. Некий владыка шлет послание античному царю с требованием того-то, того-то т и того-то. В ответ звучит: «Приди и возьми!»

Кратко, но человеку, который в курсе о ком идет речь, понятно: спартанский царь не расшаркивается любезно перед послом грозного владыки, не объявляет о готовности сдаться на милость …, а имеет ввиду нечто противоположное. «Попробуй взять требуемое силой. Если получится».

Второй вариант речи особенно богато представлен разнообразными культурами Востока. Да и европейский мир он не обошел стороной. Скажем, в средневековой Азии вместо слов: такой-то ушел в отставку, можно было прочесть: «Он ударил в барабан власти палочками отставки».

Второй вариант особенно удобно пародировать, что, к примеру, остроумно продемонстрировано у Мольера, где красотка не просто приглашает кавалера сесть, а, желая явить изысканную учтивость, говорит что такое– то кресло желает принять его в свои объятья.

Ирония по поводу велеречивости может звучать и гораздо острее. Так, в одном из довольно рядовых советских фильмов (если не подзабыл «Каин 18-й») представитель власти обращается к принцессе с тирадой: «Я лицо, выступающее от лица, под лицом которого я представляю…»

Принцесса же обрывает: «Кого это Вы представляете подлецом?». Казус в том, что зритель понимает, что речь-то идет о том, кто на самом-самом верху пирамиды власти в сказочном королевстве.

Уже эти простенькие примерчики наглядно являют то, что можно представить, как антиподы достойного в одном случае подражания, а во втором – осмеяния.

Тем более, что мы с детства наслышаны: «Краткость– сестра таланта», «Надо писать и говорить так, чтобы словам было тесно, а мыслям просторно»…

Но – стоп! Если бы все было только так, то и рассуждать-то было бы не о чем: учтем сказанное и будем действовать в соответствии… В реальности же истории мировой культуры, да и нашего, такого суетливого времени, все многоцветнее и многограннее, а первое и второе могут быть не просто антиподами, но и попытками решения разных задач в разных историко-культурных обстоятельствах.

Каких же? 

Лаконичность, образцы которой являют спартанцы (хотя далеко не только они) решает задачи, связанные с передачей сведений, включая и четкие указания и приказы. В их числе всемирно известные слова спартанки, провожающей сына на бой: «Со щитом или на щите». 

Витиеватость же и ветвистость речи связана с выражением представлений о той или иной системе отношений, статусе, которые, в свою очередь, могут быть вплетены в ритуалы, магические представления и миры сакрализации.

Правда, выделения только этого недостаточно. Коснемся пунктиром первого, предоставляя желающим самим дополнить сказанное.

Какие задачи, кроме передачи сведений и указаний, приказов стремится решать лаконичная речь?

Во-первых, краткие выражения, вскрики могут просто выражать спонтанные эмоции. Как в старом-старом анекдоте, когда мать спрашивает, что сказал папа, когда упал со стремянки. «А нехорошие слова не повторять?» … «Тогда он ничего не сказал».

Во-вторых, помимо уже упомянутого, лаконичные слова, остроумные реплики могут быть оружием, которое высоко ценилось в разных культурах и в самые разные времена. Как в афганской сказке, которую я сам многократно упоминал. Но как тут опять ее не вспомнить! История же эта о бедно одетой старушке, навстречу которой по узенькой улочке шел мажор Средневековья, нарядно одетый молодой человек. «С дороги, мать осла» спесиво воскликнул он, рисуясь перед многолюдием прохожих. Старушка же покорно ответила: «Ухожу, ухожу, сын мой!» Кто оказался победителем в этой спонтанной словесной дуэли, думаю, пояснять не надо…

… Либо иносказанием, в тех ситуациях, когда прямой ответ кажется не совсем уместным. Как в случае с шахом и визирем из восточной сказки. Дело же в том, что, беседуя, они ели сливы и шах, желая подшутить, косточки от съеденного им, подкладывал советнику. В завершение же шах сказал: «Какой у Вас аппетит! Сколько слив вы съели!» Советник же не растерялся и воскликнул: «Срочно позвать врача! Его Величество ел сливы с косточками!» (Блюдо-то правителя – для костей было пустым).

Очевидно, что острое слово – как и лезвие меча, не нуждается в украшениях; «Чем тоньше шпаги острие, тем бьет оно верней».

Ну и, конечно. Емкое Слово может стать бесценным своей образностностью, а то и блистательной парадоксальностью, переплавляемыми в тиглях высокого искусства.

Например:

Все прогрессы реакционны, если рушится человек»

(А. Вознесенский)

Двадцатый век нас часто одурачивал.

Нас, как налогом, ложью облагали.

Идеи с быстротою одуванчиков,

От дуновенья жизни облетали.

(Евг. Евтушенко)

Но, в целом воинские доспехи, доспехи и одеяния рыцарей и т.д. изобиловали «излишествами», не требовавшимися для боя. Как, кстати, и иные женские прически, и наряды, вес, которых был соотносим с тяжестью иных воинских одеяний. На старинном приеме либо балу могло быть тяжеловато. Но статус и прочее требовали свое.

Нечто подобное можно сказать и о Слове. Не разворачивая даже суждений о молитве и мирах сакральности, о повторах, включая уже припевы совершенно светских песен и многого иного.

Да и демонстрация мастерства, силы живой и богатой мысли и в лаконичной, и в усеянной россыпями слов речи очень значима. Хотя сама значимость является по-разному. Да, чрезмерно изысканная речь быстрее архаизируется. Но она может и демонстрировать мастерство, как гимнастика или акробатика. В обыденной жизни все эти кульбиты «на коне», бревне, перекладине… не востребованы. Но зато они так много говорят о возможностях человека, нем самом!

Как и речь. Не случайно с именем Сократа связывают обращенные к юноше слова: «Заговори, чтобы я тебя увидел». Говорят же о «речи бедной» и «речи богатой»(что не обязательно означает искусственную изощренность).

Но тут, переходя, к завершению, интересно поразмышлять еще об одном различии между более краткой, и более многословной речью.

Сам я впервые столкнулся с этим, когда в школьном коридоре мой двоюродный брат (впоследствии известный в своих кругах физик, поколесивший по заграницам) заметил: «Посмотри на высказывания под портретами. Цитаты «классиков» длиннее, чем высказывания ученых математиков и физиков…»

А ведь и вправду так! Каков же вывод? – Тот, что сделал не я: упомянутые ученые мыслят более емко, четко. То, что серьезные ученые выражают свои мысли четко, верно.

А как быть с гуманитариями, с «классиками марксизма», да и их оппонентами? Чем рождены их относительные длинноты?

Мне кажется, что в немалой мере и самими задачами: социально-политические речи(а текст– это вид речи) – наследницы проповедей. Могут быть и сжатыми, но в целом удлиняются за счет обращения к эмоциям Другого. Не простой передачи информации. Констатации чего-то.

Иное дело – то, что удлиненность способна превратиться в обилие фантиков, под которыми нет и малюсенькой конфетки. И тут совсем не обязательно вспоминать о «барабанах власти, в которые бьют палочками отставки». Вслушайтесь, вчитайтесь в разноголосые и разноязыкие дипломатические речи (включая и иные советские) – сколько конфетти из словесных штампов, из которых трудно, а то и практически невозможно извлечь хоть чем-то полезную для вас информацию.

Поставил точку, и вдруг неожиданно вспомнил украинскую сказку, в которой девушке было велено явиться в должное место, будучи одновременно и одетой, и неодетой. Та, явив остроумие, разделась донага и накинула на себя сеть. И платья нет, и, тем не менее, не совсем же раздета.

Не так ли и в иных текстах, включая и «научные» либо паранаучные? – Вроде бы и словесная сеть есть. И даже густая. А под нею – ничего.

 

 

ЕСТЬ ЛИ БУДУЩЕЕ У «ГОСУДАРСТВА»?

 

Есть ли будущее у государства, как формы правления и организации жизненного пространства социумов? Если же вопрос сузить, то он будет звучать так: есть ли будущее у «национальных государств» и каково оно?

Эти вопросы в последние десятилетия стали одними из центральных в мировой социально-политической и историософской мысли. Обзор позиций и трендов – тема отдельного основательного исследования. Здесь лишь абрисом даны собственные представления и тревоги. Собственные – не значит обязательно оригинальные. В данном контексте – это лишь те, которые не базируются на основательном разборе разнообразия концепций, но, как это часто бывает, вполне могут перекликаться с теориями, не упоминаемые автором или даже практически неизвестными ему.

Уместно начать с азбуки, с того, что сам вопрос не нов. Целесообразность существования государства, как такового ставили под сомнение еще анархисты. А Ленин в своей самой стройной работе, посвященной, прежде всего, рассмотрению марксистских взглядов на государство, полагал, что государство, как аппарат насилия, со временем должно отмереть. Не быть отмененным, а именно отмереть по мере того, когда, пройдя сквозь жесткий этап «диктатуры пролетариата», трудящиеся сумеют настолько самоорганизоваться, что потребность в существовании особого аппарата насилия отпадет сама собой. Скажем, зачем полиция там, где сознательные и крепкие мужчины сами смогут приструнить хулигана и т.д.

В хрущевские времена это благое пожелание попытались отчасти претворить в жизнь, создавая «народную дружину». В чем-то опыт был любопытен. В чем-то – превращался в самопародию. Помню, как собрав женщин и девушек из одной небольшой организации (среди которых была и моя супруга, а заодно, «для моральной поддержки» и я) милиционер рекомендовал «охранительницам порядка» не заходить в темные места.

Но все упомянутое относится лишь к «внутренней» организации социальной жизни и, соответственно к проблемам и возможностям самоорганизации и ее элементов в жизнедеятельности социумов. Тут заслуживают осмысления и идеи и мечтания анархистов и их предтеч, а князь Кропоткин, как мне видится, явление мирового уровня.

В геополитическом же плане государство одна из форм организации взаимодействия относительно устойчивых форм жизненного пространства человечества на определенных стадиях развития. Упрощенно говоря, государство, понимаемое в этом смысле, имеет свою территорию, свои границы и ряд других атрибутов.

Вот об этом, втором аспекте государства и государственности мы постараемся вместе поразмышлять, акцентируя внимание на явлении, именуемом «национальным государством».

Обычно феномен национальных государств связывают с Новым временем и, прежде всего, с 19-м веком. Здесь еще многое осмысливать и переосмысливать. Замечу только, что этнокультурные (и сопряженные с ними этнорелигиозные) аспекты человеческой жизнедеятельности существовали задолго до появления в каталогах ученых «национальных государств». Вся мировая история пронизана сплетениями клановых, родовых, этнорелигиозных явлений, процессов и повторяющимися то тут, то там стремлениями подчинить эти процессы надклановым, государственным, а при возможности и имперским началам.

Говоря упрощенно, картина мировой истории была двойственно парадоксальна. Центральный, наиболее устойчивый «тренд» – стремление к созданию кланово-сословных, вплоть до кастовых систем с четкими подразделениями составляющих их элементов. Альтернативный же, периодически повторяющийся тренд – попытки стремительного слома устойчивости, становящейся не только тормозом развития. Но и угрозой для выживания в меняющихся обстоятельствах.

Это и Александр Македонский, и еще более Цинь Ши Хуанди с его опорой на легизм. И не слишком удачливый Иван Грозный. И Петр Великий… 

И серия революций, включая и российские начала двадцатого века.

Симптоматично, что на протяжении столетий сломы устаревших или видевшихся устаревшими социальных конструкций очень быстро сменялись или сопровождались созданием новых элит, с сохранением клановости, как стержня. Рюриковичи на Руси. Чингизиды в «Золотой Орде». Уже сам характер этих сплетений, взаимоотрицаний и наслоений, вариации всего этого – тема исследований почти детективного характера.

Но это все прелюдия. Новые драмы разыгрались уже в 19-м веке. В истории мысли они воплотились в ощущение того, что являются и крепнут, влияющие на жизнь всего человечества надгосударственные структуры. Один из тех, кто наиболее четко уловил это, оказался Маркс. Отсюда и идея интернационала, как попытка создать организацию трудящихся, способную противостоять становящимся надгосударственными объединениям «капиталистов».

В ленинско-сталинские времена сам ход исторических событий побудил вернуться к идее государства, названного уже «социалистическим».

Но вот рухнула Британская империя. Затрещала так называемая «система колониализма». Распался Советский Союз.

Казалось бы, началась эра «национальных государств», ведущая мир к гаваням многополярности. Правда, и тут частоколы вопросов. Интересный украинский философ Андрей Баумейстер (живущий за пределами Украины и резко критически относящийся к ее нынешнему руководству) обрисовывает в своих подкастах своего рода волны сменяющих друг друга прогнозов и моделей будущего национальных государств. Так, уже с конца прошлого века многим виделось, что государства, как форма организации жизненного пространства человечества уходят в музеи истории. Потом нечто изменилось. Однако сегодня будущность государственности и национальной идентичности вновь под вопросом.

Я тоже так думал. Думал, что государство явно себя изживает: слишком уж мощны и влиятельны надгосударственные силы (не декоративные, вроде нынешнего ООН), а иные, включая и те, о которых огромные массы населения, да и сонмы так называемых спецов, не имеют реальных представлений.

Но сегодня мне видится, что картина, по крайней мере, двоится. Здесь два вектора.

Первый вектор – условно «западный». Это вектор «плавильных котлов», искривляющийся в последние десятилетия под давлением «миграционной политики».

Одна из наиболее ранних серий-вех на этом пути – Латинская Америка. Здесь все начиналось с сегрегаций, расизма, а еще ранее с дичайшего варварства по отношению к верованиям и культурам аборигенов… Но через столетия появились государства с «этносами», которых не было прежде.

При всех колоссальных различиях именно в этом похожа картина в США. Общее то, что есть американцы, эквадорцы, канадцы, мексиканцы, бразильцы и т.д.

Кстати в СССР слово советский де-факто значило примерно то же, что американец или бразилец… Правда, СССР был очень своеобразным вариантом «плавильного котла», функционировавшего, прежде всего, в силу потребностей хозяйственной и культурной деятельности, и при этом пестовавшего «национальные элиты» и культивировавшего развитие «национальных культур». Все это было неоднозначно, но, тем не менее, было и достойно самого серьезного современного анализа…

Вторая особенность «запада», допустившего появление новых этносов или, если хотите, протоэтносов – сохранение языков. Освободившаяся от политического давления Британской короны Северная Америка (США) сохранила английский язык. Латинская Америка – испанский и бразильский. В Восточной же Европе и на постсоветском пространстве картина иная. Игравший интегративную и культурообразующую роль русский язык де-факто съеживается. Что-то видно невооруженным глазом, но наряду с этим нужны скрупулезные откровенные и непредвзятые исследования.

А вот дальше самое любопытное. То, что, возможно, поможет свежим взглядом взглянуть и на наше непосредственное окружение. Дело в том, что «национальные государства» в прежнем их понимании уходят с арены истории на Западе, в ареале доминирования разных вариантов культуры «плавильных котлов». Культуры, где глобализм являет свое могущество в огромной мере в виде надгосударственных структур. Тогда, как государства (или часть из них?) являются скорее ширмами либо… чем-то вроде «кормлений» старинной Московии, когда воеводы правили на доверенной им территории, но… свобода их правления, их «суверенитет» ограничивался волею вышестоящих. И до внешней ли политики было такому воеводе? Не так ли обстоит дело, скажем, в прелестных странах Прибалтики? Какие самостоятельные решения в сферах внешней политики могут принимать их руководители? – Для меня, наивного, это – вопрос.

А как обстоит дело на Востоке? – На Востоке, особенно Дальнем, глобализм, да и не только он, способен являть себя в обличье Государства. Причем государства этноцентричного. Такова общая картина Японии, Кореи, Китая… И сегодня полушутливые слова Андерсона «В Китае все китайцы, и сам император тоже китаец» обретают новый смысл.

Маленький штришок. Один из моих талантливых младших товарищей, во время поездки в Японию, говорил с осевшим в Японии и женатым на японке русским (насколько я понял межнациональные браки именно на тех территориях не очень приветствуются. Когда и как – вопрос). Тяга к «национальной идентичности» там такова, что, извините, в публичном доме иностранцу предложат красотку из ЮВА, но не японку. Это – непатриотично?..

Подчеркну: тут этноцентричность (которую еще описывать и описывать) напрямую связана с территориально-государственной спецификой. Те же корейцы (точнее, просто: «корейцы») в СССР, да и, например, в нынешнем Казахстане, разнообразно вступают в браки с представителями самых разных этнически групп.

Но чем для нас практически значим вектор Востока? – Тем, что на постсоветском пространстве целая совокупность государств стала на путь создания этноцентрической государственности. Причем, не обязательно именно «восточных». Достаточно поразмышлять над Прибалтикой. Не спеша с оценками поразмыслить над происходящим в Молдове, горестной Украине и т.д.

Здесь речь идет не о «чистой политике», а о простирающихся за ее пределы социокультурных трендах. Об очень серьезных социально-экономических вопросах о том, совместимы ли этноориентированные формы объединения в становящихся государствах с культурно-экономическим давлением, оказываемым внешним и по отношениям к ним структурам? И насколько опыт Восточной опоры на Государство и практические контакты с уже устоявшимися государствами Востока способны пролить свет на такие жизненно важные проблемы?

 

 

«МЕДВЕДЬ» В «ОБЫКНОВЕННОМ ЧУДЕ» И ВЬЮГИ ЦЕННОСТЕЙ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ

 

Почти точно в день 130-летия Евгения Шварца в нашей областной библиотеке прошла мини-встреча, посвященная юбилею. Коснулись двух пьес и их экранизаций «Дракона» и «Обыкновенного чуда». И так случилось, что из последнего на экране явилась сцена с монологом Янковского – Волшебника-Хозяина, брошенным в лицо злосчастного Человека из Медведей. Монолога, корящего за то, что влюбленный не решился на риск безумства (вспомним, что по пьесе, медведь превращенный волшебником в человека, должен был вновь стать медведем, как только он поцелует принцессу):

Хозяин. «… Ты не любил девушку?

Медведь. Неправда!

Не любил, иначе волшебная сила безрассудства охватила бы тебя. Кто смеет рассуждать или предсказывать, когда высокие чувства овладевают человеком? Нищие безоружные люди сбрасывают королей с престола из любви к ближнему. Из любви к родине солдаты попирают смерть ногами, а не бежат без оглядки. Мудрецы поднимаются на небо и ныряют в самый ад – из любви к истине. Землю перестраивают из любви к прекрасному. А ты что сделал из любви к девушке?» (Евг.Шварц. Пьесы. Сказки. Киносценарии. Санкт-Петербург, 2001, с.427) …

Я не спец по любви. Да и монолог-то не просто о любви «его» и «ее», а о страсти. Страсти, как движущей силы истории и самой человеческой жизни. Хотя с точки зрения самой обыкновенной Логики, отвержение поцелуя, как действа, чреватого печальнейшими последствиями, отнюдь не означает отсутствия любви. Если человек, больной туберкулезом или чем-то еще, наступает «на горло страстям», отказываясь от желанной близости, то как раз из-за любви, и боязни причинить страдания другому. И такие мотивы поведения "Медведя" ощущаются уже в самой пьесе. Да и до нее. Чего уж далеко ходить: перечитайте «Слепого музыканта» или просмотрите вновь его старинную экранизацию…

Но для нас, которых сплошь и рядом окунают в споры о сравнительно недавнем прошлом, в нашем разговоре значима пока не эта, другая логика, а сама страстность монолога…

Не сужу за Шварца, а только пытаюсь, так же, как по своему и многие, многие иные представить, как атмосфера Тех Лет могла порождать подобные монологи.

Так, если «Дракон» родился в годы тяжелейшей войны и при этом у нас, более поздних, сам рождает массу критических по отношению к Той Системе ассоциаций (чего только стоит «переписывание истории» и объявление победителем Дракона совсем иного персонажа во времена, когда было современностью вымарывание имен и портретов тех или иных героев и вождей), то в относящемся к 1954 г. никаких-таких ассоциаций не ощущается. Хотя, казалось бы, «оттепель» уже на горизонте.

Но, может быть, еще рановато? – Наверное. – Всему свое время. Однако не рановато было другое – рвущийся из самих недр бесчисленных душ протест против всевластия рациональности и онаученной регламентации. А вместе с ним и утомление серостью провинциальной около-духовности.

В целом эта серость расползалась далеко за пределы конкретных «общественных строев». Она – и гоголевский Петербург, резчайше контрастирующий с украинской сочностью «Миргорода»… И Андерсен, задыхающийся в одиноком уюте маленьких скандинавских городков… И Хайдеггер, клянущий техногенность, наплывающую на человеческое…

Но в СССР-то 30-х и 40-х все было иначе?

– Думается было то, что при всех монбланах текстов, еще осмысливать и осмысливать. Условно я назвал бы это симбиозом двойственности.

Именно симбиозом, при котором нет четко отделенных друг от друга одной стороны и другой стороны. Это был сплав мощнейших страстей, еще не остывших после двадцатых и железной поступи регламентации и расчета. Ведь что такое так называемый сталинизм? – Помимо всего прочего, это хорошо знакомая человеческой истории регламентация и своеобразная сквозная «рационализация». Регламентация, усиленная еще до Великой Войны чудовищностью битвы за выживание Страны и Системы. Та ритуализированная рационализация, при которой то или иное слово, тот или иной поступок мог стать кирпичиком, краеугольным камнем личной судьбы.

Война усугубила все это. Но, как травинки сквозь асфальт, какие-то сердца стали рваться к спонтанности, к природе, включая и то естество, ту природу, которая скрыта в нас самих и пагубности которой мы, как швейцеровский Медведь, бывает, опасаемся сами.

И все это в «Обыкновенном чуде» – рывок вперед, в будущее, выплескивающееся из берегов Оттепели в семидесятые. В те годы, когда не-офраченная спонтанность, нерациональность стала исподволь выдвигаться на авансцены киноискусства, театра… Когда все чаще стали мелькать персонажи с нерациональными поступками и абсурдом, в общем-то небогатого смыслами «С легким паром», доходящим до опоэтизированного апофеоза нестандартности в «Том самом Мюнхаузене».

Какой исторический курьез! Мы видим временность этой тенденции, неожиданно родившей у меня мыслеобраз кошечки, вырвавшейся из квартиры и готовой облазить все деревья, которые только ей попадутся. Но эти же пируэты – временны. Так и сегодня после какофонии гимнов безбрежным свободам во всем вступает в свои права эра цифровизации, ИИ и того прочего, рядом с чем былые регламенты кому-то могут показаться облегченной утренней гимнастикой. Причем во многом все эти ужимки регламентации не просто результаты злого умысла (хотя умыслы и прочее всегда где-то бывают), а составляющие самого нынешнего бытия. Бытия со все более разнообразной подменой живых соловьев механизмами и порханием идей, готовых превратиться в монстров.

 Проблема тут не в буйном отвержении, а в том, чтобы попытаться понять и отделить неизбежное технологически, организационно от неизбежного либо варьируемого в мире психологическом и духовном. Сколько мыслителей бились и бьются над этим!

 

 

МИНИ-ЭССЕ, КАК ФОРМА САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ ТВОРЧЕСКОЙ РАБОТЫ СТУДЕНТОВ

 

Известно, что в связи перманентными преобразованиями в сфере образования возникло и немало новых проблем. Одна из них – проблема овладения школьниками и студентами живой и при этом достаточно грамотной речью, неотделимая от развития самостоятельного мышления. Именно с этой проблемой зачастую приходиться сталкиваться преподавателям вуза, особенно при изучении сложных и объемных социально-гуманитарных дисциплин, которые волею министерства спущены на самые младшие курсы. В этих условиях важную роль в освоении непростого материала и одновременном раскрытии творческого потенциала студентов могут сыграть своеобразные мини-эссе, сочинения, которые студенты пишут либо прямо на занятиях, либо в виде домашнего задания.

Предметами таких эссе могут стать рассуждения на разные темы, сопряженные, как с программой, так и с особыми формами практических занятий. Упомянем здесь лишь несколько из них. 

Первых вид таких эссе, уместных при изучении философии, – это эссе, посвященные жизненно важным проблемам, перекликающимся с собственным личным опытом студентов и, соответственно, с их личными размышлениями. Например, мини-эссе, посвященные проблеме смысла жизни. Принципиально, что такие эссе побуждают студентов задумываться самим, а не просто искать готовые ответы в Интернете либо где-то еще. При этом и ответы-рассуждения могут быть самыми разными. Так, одна студентка первого курса пишет: «Я считаю, что жить нужно не задумываясь о смысле. Жить надо каждой секундой, наслаждаясь самим мгновением… И не стоит задумываться над своим предназначением в Мире». Другая: « Для кого-то смысл жизни можно найти в семье, для кого-то – в карьере…Я тут задумалась, пока печатала это. Видимо и мой смысл жизни в семье… Может, смысл жизни поменяется со временем. Посмотрим». Есть и те, кто пишет, что смысл жизни еще только ищет. Но при всем разнообразии ответов, главным остается одно: студенты получают задание, которое может предполагать эрудицию ,но не ограничивается передачей прочитанного или услышанного.

Второй тип заданий связан с обсуждением явлений художественной жизни и может переплетаться с краеведческой работой. Это изложение в письменном виде своих впечатлений от творческих встреч и посещений художественных выставок. Когда студенты делятся этими впечатлениями, то многие с изумлением замечают, что и не предполагали прежде такой интересной творческой жизни здесь и сейчас в своем родном городе. Один из студентов-первокурсников даже пишет, что после посещения картинной галереи ему самому захотелось написать картину.

Совершенно особым типом заданий, предлагаемых на сегодня, прежде всего, студентам отделения журналистики стали задания сугубо творческие, выполнение которых должно продемонстрировать синтез знаний в определенной области и собственной фантазии. Это предложение написать воображаемое интервью с кем либо из философов (либо записать предполагаемый диалог, дискуссию между ними). Выполняя такую работу, одни из студентов акцентируют внимание на передаче духа, а то и буквы учения того или иного философа, выбирая зачастую таких мыслителей, как Сократ, Аристотель. Конфуций, Спиноза. Но особенно интересными оказываются попытки представить то, как бы ответили знаменитые мыслители на вопросы, связанные с нашей сегодняшней действительностью и оценили наши собственные дела. Так, например, у Александры Х., великий Кант отвечает на вопросы, связанные с задачами воспитания и говорит: «Воспитывайте его (ребенка) и себя. Учите ребенка тому, что пригодится всем, а не только угодит вашим родительским прихотям и надеждам». А вот к школе наших дней воображаемый Кант почему-то относится крайне критически: «Современная (вам) система построена на удачной сдаче экзаменов, а не на практике. Единственное, что извлекают дети из школной жизни – умение врать, притворяться и выкручиваться. Но критиеского мышления они лишены напрочь». Поэтому ребенок, который прошел путь от школы к взрослой жизни, вырастет человеком, «не имеющим ни рассудка, ни нравственности…»

 Размышления неожиданные, насыщенные не столько кантовским, сколько юношеским максимализмом. И, к тому же, они наглядно свидетельствуют, что критическое мышление выпускников школы сохраняется и сегодня. Но подобные работы заставляют задумываться не только студентов, а и педагогов. В целом же именно разнообразие творческих заданий позволяет расширить и диапазон средств, используемых при изучении дисциплин философского цикла.

 

 

МЫ И НЬЮ ЛИТТУСОВКИ

 

Случайно мне в руки попала подаренная сыну пелевинская «Империя У (пять)», (Москва, 2022). Отношусь к Пелевину сдержанно. Вроде бы, почти все, что у него было уместным прочесть, прочел. Книга полежала-полежала – и взял ее в руки.

И что же? – Начну с того, что здесь не суждения волейбольного судии, следящего с высоты своего насестика за игроками, а лишь впечатления. Впечатления, пропитанные не просто Временем, а и сугубо индивидуальным опытом, который в очень и очень многом разнится у каждого из нас.

Прежнее пелевинское воспринималось мною, как любопытное, но вторичное – что-то вроде оранжировок знакомых ритмов и мелодий Востока и т.д.

«Империя» же показалась более любопытной. Особенно, если подумать о тех молодых, которые ищут свежую пищу для ума. Автор виртуозно владеет словом и образом.– Как акробат телом или жонглер предметами, мелькающими у него в руках. Образы Гламура и Дискурса, Ума А и ума Б могут стать полигонами для собственной мысли. Пародирование же насквозь искусственных миров псевдоэлитарной культуры на высоте самых заметных вершин мировой сатиры. Концовка же (простите за старомодность слова) превосходна.

Но…

Начну с виртуозной, тренированной образности. В моем восприятии это мускулатура фитнес-зала, а не молотобойца, строителя, бойца… Сама по себе демонстративно-зрелищная, однако не рожденная для решения каждодневных жизненных задач…

 Тут я, наверное, очень субъективен. Однако совершенно неожиданно Пелевин мне напомнил Водолазкина, в чем-то Сорокина.

Чем же? – Ведь они такие разные! – Да тем, что они навеяли мысль о третичности литературы собственно «бомонда». Третичности, сопряженной с нашим современным восприятием мира, пропитанным образами, запахами и звуками… кино.

И что в итоге, если вернуться нашим лидерам элитарности? В чем их третичность?

Пофантазируйте сами. Сколько бы мы не философствовали о литературе и искусстве, а первична жизнь, первичен личный и коллективный опыт. Опыт, в котором миры эмоций сплавляются с тем, что их воспламеняет, где в этих мирах внешнее прорастает во внутреннее, а внутреннее – во внешнее. И, как у Маяковского, не столь важно «это было с бойцами или страной, или в сердце…»

В последние же сто с лишним лет во вселенные наших мировосприятий ворвался кинематограф. Многие особенности языка образов, в том числе и сугубо зрительных без него бы были непредставимы: все эти огромные глаза, рты, увеличенные экранами нагота и кровоточивые раны – все это врастает в мир эмоций современного человека, рождая эмоциональных кентавров.

И вот этих-то кентавров и стала оседлывать современная тусовка. Потому-то она в моем представлении и третична. – Ее образы, конструкты и конструкции все чаще навеиваются уже не самой реальностью, а кадрами и потоками кадров в кинематографе. Потому-то и многое у Водолазкина, и у Пелевина… можно замечательно экранизировать. Гирлянды, рожденных ими образов, словно парадные клинки в предназначенные для них ножны, входят в миры экранизаций. Хоть сейчас – бери и экранизируй, укладываясь в уже готовые матрицы.

А уж где тут искусство, где –искусственность, где – их коктейли – вопросы для спецев. Меня же «Империя…» в целом навела на мыслеобразы о распушенном хвосте карнавального костюма, изображающего павлина. Искусно прописанные кружева фантазий. Но, как и в иных творениях с фантастико-фэнтазийным привкусом, я не могу их воспринимать, как информативные. Целые массивы текстов ощущаются, как «чтиво», литературный фастфуд с наборами загодя подготовленных вкусов. Разговоры же пелевинских персонажей о Боге мне показались бледноватыми – чем-то подобным бледным ксероксам наугад выбранных картин из Лувра и Эрмитажа.

Мало того, в моем восприятии самые значимые из книг такого рода перенасыщены бликами советскости. Здесь я не о том, что и по нынешний день кто-то кормится вытащенными из холодильников исторической памяти размораживаемыми тушками антисоветчины. Надо же чем-то кормиться и творческим личностям! И если нет подходящих линз для того, чтобы вглядываться в настоящее, то отчего бы не подкармливаться прошлым?

И, все-таки, повторюсь, я здесь о другом – о той черте, особенно оттепельной и пост-оттепельной советскости, которая оказалась сращенной с потребностями и исканиями миллионов советских интеллектуалов. Интеллектуалов, не удовлетворявшихся приедавшимися штампами официозов. Той черте, которая вздымала на гребни волн массового интереса Стругацких, да и не только. Я тоже прикасался к этим волнам. Хотя (так уж случилось) «Лженерон» был для меня куда боле жарким очагом мысли, чем пикники на обочине или «Трудно быть богом».

Но… заметьте: и там, и там, и во многом, многом ином буквально дышал язык аллюзий, намеков, подтекстов.

Правда, как многократно упоминалось в годы «перестройки», когда Истина стала на разнообразных сценах, с микрофонными криками: «Имейте меня!», отважно снимать трусики, такая палитра становилась все менее востребованной.

Казалось бы «дьявольский аппетит» мира, наконец-то удовлетворялся и сбывалось пророчество поэта: «Стриптиз бастует. Он победит!»

Но публичная социальная и экзистенциальная нагота неожиданно(а, пожалуй, и ожидаемо) не всегда встречалась на ура. Вспоминаю перестроечный концерт Жванецкого в одном из масштабных московских залов. Среди прочего он «мужественно» прокричал (тогда за это ни Соловки, ни Колыма уже не угрожали): «Вождей давить!». А зал был, мягко говоря, сдержано прохладен.

Не всякая нагота – искусство. И то, что будоражит на баррикаде, на которую направлены стволы, способно вызвать совсем иной эффект в уютном зале. Хотя и тут бывает по-разному.

Но вернемся к Пелевину и заметным образцам из литтусовки. С одной стороны, они, словно за связующую со спасительным храмом бечеву, держатся за полифоничность интригующих аллюзий и образов. И уже это достойно внимания.

А с другой? – Другая сторона – это реципиент, читатель. Где они – те миллионы, которые еще считанные десятилетия назад, бросались бы в водовороты смыслов?

И что тогда значит «всемирная» или региональная известность? – Ведь, чтобы воспринимать аллюзии и т.п., и т.п., необходимо, по крайней мере, владеть инструментарием образов и слов.

А какие слои населения, где и в какой мере этими инструментариями владеют?

Поспешного ответа не даю. Но поиски его – одна из острейших задач современности. Современности, вопрошающей: «Как не стать «гласом вопиющего в пустыне»?

 

 

О КУМИРАХ ИНТЕРНЕТА

 

Эти заметки – не подборка оценок экзаменатора, а лишь приглашение к соразмышлению. Приглашение, в котором для примеров или своего рода тренажеров мысли упоминаются знакомые многим имена.

Начну с того, что у меня самого ни в миреинтернета, ни вне его его нет кумиров. Что это значит? – То, что постулат: «талантливый человек – талантлив во всем» для меня под большим вопросом. И далеко не только у меня. Из уст известных психологов можно услышать, что возможности любого отдельного человека ограничены; и избыток таланта, а, соответственно, и активности внимания, приложения сил к чему-то ведет обычно к ограничениям в других сферах.

Что из этого следует? – Банальность: то, что, хотя общее развитие и в мире физическом, и в мире интеллектуальном значит очень много, но оно и очень многого не определяет. Так, если я или Вы не умеем плавать, то сколько бы раз мы не подтягивались на турнике, и как быстро не бегали бы, это не поможет, если придется барахтаться на глубоководье.

Детский примерчик. Но вот ведь диво: все такого рода примерчики слишком уж часто забываются, когда доходит до авторитетов. Как же: «Сказал сам такой-то!» Но сказавший и даже красиво рассуждающий, не профессор Всезнайка! Он силен в своем. И даже в своем не всегда бесспорен. Сколько гроссмейстеров ошибалось! Особенно во время турнирной и матчевой борьбы. Так почему же те, кто более (или менее) умело плавает в водах Интернета, должен быть бесспорен?

… Я тут не о «философствовании молотом» и сокрушении кумиров, а лишь о том, что в наше время, время жесточайшего дефицита истин и надежных опор в океанах Познания, все-таки не стоит спешить хвататься за очередных Бесспорных авторитетов. Только-то и всего. 

И, как не покажется странным, здесь, пусть в чем-то условными, но ориентирами для начала могут стать история, философия и интеллектуальные игры.

Уже писал, но повторюсь: никаких абстрактно знающих историков нет и быть не может: знающий немало об истории Казахстана может быть несведущ в истории Балкан, а знающий историю Московии – не знать историю Конго. Хотя, конечно, у кого-то кругозор может быть шире, и это тоже очень значимо.

А что еще общезначимо кроме кругозора? – То, что история соприкасается с историографией и источниковедением. Иными словами, ставит вопросы: а «откуда дровишки?», на чем основано то, что мы в данном случае именуем информацией и только ли так судят о том-то и том-то (это последнее – уже царство историографии).

Вот простейшие вещи, учет которых применим в любой сфере. Включая и сферу «интернета вообще».

И еще одно. Это – своеобразная обратная сторона сказанного. На нее натолкнул меня в недавнем прошлом блестящий учитель и начитаннейший товарищ –собеседник. Когда я о чем-то сказал: «Сомневаюсь», он потребовал, чтобы я предложил свою версию ответа. Думаю, что здесь заговорила не столько логика, сколько невостребованность, преждевременный уход из профессии. Но ситуация-то осталась. И сам я, как человек причастный к преподаванию, все более убеждаюсь: мы можем в чем-то сомневаться, мы можем видеть ошибки, но это не значит, что при этом обязательно должны давать собственные версии ответов. Иначе сами легко превратимся в пустоватых претендентах на всезнайство.

Представьте: вы видите, что кто-то подставил фигуру во время игры. Вы полагаете, что такой ход – ошибка. Но это же не значит, что Вы обязаны при этом назвать верный ход. Каждый из нас вправе в чем-то сомневаться и что-то не знать. Тем более, когда время решения ограничено… Недаром же опытные учителя советуют заковыристые задачи не решать у доски, а брать домой, чтобы в удобной для Вас обстановке обдумать их не спеша. Ведь и сомнение и Невсеведение – это, помимо прочего, и путь живой мысли к Реальным Ответам. Либо к осознанию того, что ответов пока нет. 

В противном случае не только мы, но даже сильные специалисты могут выглядеть уязвимыми. Вот, например, очень сильный российский историк С. Среди прочего его спрашивают о Золотой Орде. Он же вспоминает евразийцев и даже то, что кто-то из них был как-то сопричастен с «третьим Рейхом» (либо с нацистской идеологией – тут я не цитирую, а пытаюсь передать смысл по памяти). До четкого же разговора о Золотой Орде дело так и не доходит. И не проще ли было бы сказать, что объемная история Золотой Орды – особая область знаний, которая требует и особых исследований, и сотрудничества с историками Казахстана и т.д.

Еще показательнее уход в миры эмоций. Я и сам его не чужд. Но вот каких эмоций? – В этом отношении мне показался сочно демонстративным пример разговора Дм. Гордона и М. Веллера. Запись не свежая. Но поскольку она (как и многое иное) и сегодня пульсирует в Интернете, то вполне воспринимается, как и то, что сказано вчера или час назад.

Нынешнего Гордона я решительно не приемлю. Увы, в разговоре с Т.Э. он – какая-та карикатура на беседу. Не раз я критически упоминал и М. Веллера. Но, опять-таки, я неприемлю Веллера, как кумира и кумирчика «его тусовки» – той тусовки, где громкоименные петухи расхваливают своих кукушек и наоборот. Я не приемлю тон Вещателей Истин, говорящих так, словно заколачивают гвозди в двери, которые могут повести нас к Иным Суждениям. Вот уж поистине: «Бойся того, кто знает!». И это мое отношение не лично к Вещающему Веллеру, а к Вещателям, как таковым. Ну не воспринимаю я – буквально физически блюда, где перцу больше, чем мяса и овощей! Не воспринимаю громкогласья. Ведь в тех же шахматах, да и шашках, громкий стук фигур по доске сам по себе еще не говорит о понимании позиции.

В целом все это видится мне так. Но в конкретной, упомянутой здесь встрече, шел разговор о литературе. Как раз тут Веллер не вещал, тем паче о том, о чем он знает не из первых рук, а очень спокойно. Умеренно говорил о своем ЛИЧНОМ мнении. О Бродском, Акунине и многих других. И в «комментах» – буквально шквал разочарований и обвинений в зависти.

Что здесь и забавно, и тревожно одновременно? – Да то, что этот шквал напомнил мне сокрушение статуй божеств во время природных катаклизмов. Поскольку Веллер, как и все остальные, не был для меня ни кумиром, ни Главным Носителем Истин вообще, постольку и топтаться, и крушить для меня нет смысла.

Я могу не принять те или иные конкретные его суждения, его конкретный тон, а в остальном? Более того, само такое сокрушение определенного идола для меня в огромной мере лишь симптом лишь симптом неутоленной тоски и не всегда осознаваемого голода по объекту преклонения…

Скажем, тот же В. не слишком лестно отозвался об Акунине. Для меня же лично и «Турецкий гамбит», да и иное интереснее Агаты Кристи. Интереснее своими попытками вплести детективные сюжеты в живую ткань истории. И очередным напоминанием массовому читателю о том, что историческая наука – это же увлекательнейший детектив, а историк – следователь.

Итак, я сам что-то и кого-то воспринял иначе. Ну и что с того? – Когда речь идет о личном мнении, то можно упомянуть свое, но идти на ристалище совсем не обязательно.

А Бродский? – Очень сомневаюсь, что здесь доминантой в оценках Веллера может быть зависть. Завидовать памятникам так же странно, как в порыве эротического вдохновения лобзать статую. Хотя, тут каюсь, чего только не бывает.

Общие ощущения образа Бродского у меня самого даже близки веллеровским. Просто в них преобладает иное. Бродский зарубежный мне нежданно напомнили Герцена и его второй том «Былого и дум». И тот, и другой автор (в моем восприятии, которое я не навязываю) – ноты трагедии Работника Слова, оказавшегося на чужбине. Здесь иные миры звуков, ассоциаций, подтекстов и глубинных переживаний. И, соответственно, круг почитателей и просто читателей резко сужается до круга «гениальных» тусовщиков «ресторанчика «Это – то» (из строки советского поэта»). В таких мирах, словно лишенных родного озорства солнца – то согревающего, то жгущего – и сами авторские детища исподволь холодеют.

Что же касается строчки: «… довелось в империи родиться, лучше жить в провинции у моря», тот тут у меня, как у человека, не писавшего художественной прозы, ассоциации совсем иные. Эти слова поэта в моем (и совсем не обязательно в Вашем восприятии) ложатся на многовековую канву суждений, вроде: «От царя и огня держаться подальше», и на истории, типа старинного китайского рассказа о даосском философе Чжуан-цзы, который умело отнекивался от почетного приглашения поехать советником к царскому двору.

Да и что так далеко ходить? Именно в захолустном по тем временам Кустанае какое-то время выживал и работал(!) ссыльный Михаил Бахтин. Автор мирового масштаба. И не один он. Вспоминаю Бертрана Иосифовича Рубинштейна. Тоже был не чужд Слова. Но выбрал иной путь. Причем в провинции, хотя и не у моря. Выжил в непростые времена. Стал известным на весь Казахстан уважаемым железнодорожником. И Слова не забыл. Не робел открыто высказывать свои суждения о спорных моментах в истории культуры. Тогда как участь тех, кто увлекал его в центр, оказывалась и грустнее.

И это не говоря уже о суете огромных городов…

Список упомянутых в обозначенной беседе можно было бы продолжать? – Но каждый из упомянутых – отдельная тема. И совершенно нормально, что не просто взгляды, а сами ощущения могут быть различными, а не стадными, либо ограниченными слишком уж узким забором моих или чьих-то личных эмоций. А что уж греха таить, и я сам, так же, как может быть и Вы, бывает, тоже таскаю с собой такой заборчик.

Если же вернуться к кумирам, то не хотелось бы повторять еще раз то.что уже писал. Всмотритесь и вслушайтесь сами в вещания в Интернете и т.д. И попробуйте сами взглядывать на это либо то без ослепления восторгом или ненавистью.

 

 

ПОЭЗИЯ И ВЕКА ИСТОРИИ

 

Эффектней было бы слово «вечность». Но, боюсь, что слишком уже часто это слово оказывается фиговым листком, прикрывающим наше неведенье. Поэтому точнее будут, все-таки, века.

Сама же тема для меня – результат технического сбоя. Мой комп. захулиганил и, невзирая на все мои ухищрения, стер часть чуть позже вставленного текста, касавшегося «Бродского и Евтушенко».

Напомню, что для меня и ссылка Бродского, и всесоюзная известность Евтушенко – явления биографии и та почва, на которой взрастали те или иные особенности их творчества. Но уровень собственно поэзии сами по себе они не определяют.

То же самое, мне кажется. Можно было бы сказать и о Нобелевке Бродского либо поездках Евтушенко по нашей планете. И первое, и второе не имеет непосредственного отношения к собственно поэтическому Слову, вернее даже, к его сугубо поэтической значимости. По крайней мере. Не большее отношение, чем триумфальные поездки Гагарина к технологиям космических достижений.

Ведь одно дело трибуны, залы, стадионы, заполненные теми, кто говорит и чувствует с тобой на одном языке, и несколько иное, когда кого-то встречают, как живую реликвию.

Написанное совсем не означает, что Евтушенко и Бродский – недостойные поэты. Я лишь о уязвимости таких критериев, как отношения с властями, известность, слава, награды…

Куда интереснее, чем акцентировать внимание на том, что, на ваш взгляд, могло бы остаться в веках или, хотя бы, десятилетиях. Мне думается, что тут все достаточно просто: часто долговечность определяет не столько «шедевральность», оригинальность…, сколько способность поэтически емких слов быть переведенными на языки разных эпох , культур и народов. Способность, сочетающаяся и с удачей «замыкания цепи», переклички с ассоциациями, жизненным опытом, чаянии и болями людей, незнакомых с языком оригинала.

Кстати, стоит войти в Бродского, и Вы у него найдете множество афористически отточенных фраз и образов, перелитых в слова. Приведу только два свидетельства.

Чем тесней единенье.

Тем кромешней разрыв.

(Часть речи. – М, 1991, с.106).

И из «Роттердамского дневника»

У Корбюзье то общее с Люфтваффе (бомбившей город – Ю.Б.),

Что оба потрудились от души

Над переменой облика Европы» (там же, с.223).

Образ не только оригинальный, но и объемный: множество явлений мировой культуры, целых культур и цивилизаций взрастало не на землях выжженных захватчиками, а на пустышах, направленно расчищаемых для нового, «своего»…

Впрочем, и афористичность, как и масштабность описываемого, не обязательны. Вспомним вместе одно из довольно старых корейских стихотворений. Это – стихотворение-шутка, которую несложно передать на любом языке. Суть же в том, что изрядно выпивший мужичок, поздненько возвращается домой и видит на циновке, торчащие из под одеяла ноги. Смотрит и задумывается. Две ноги – супруги. А две другие? – Если они – его собственные, то на чем же он сам добрался до дому?

Более того, мне кажется, что и значимость, и талантливость сами по себе еще не определяют места в Истории. Вернее. Определяют не они, а их тиражирование, запечатление на более надежной материальной основе. Таким образом, значимость определяет выживаемость творений искусства Слова не напрямую, а косвенно.

Ну, и, конечно, значимость для истории может зависеть и от значимости для своего либо близлежащего времени. В гениальности ли авторов поэмы о Гильгамеше («Все видавшим») или того, что связывают с именем Гомера? – Их бесценность, прежде всего, в том, что они приоткрывают нам миры прошлого и побуждают нас самих задуматься о связи с этими мирами.

И подобное касается не только многовекового прошлого. Не исключаю, что «соц-арт» либо, вроде бы, средние вещицы типа «Аэропорта»… Хейли будут для истории культуры не менее, а в чем-то и более интересны, чем какие-нибудь изыски и экстравагантности модных авторов. Уже хотя бы потому, что они могут быть более информативными. И отнюдь не только при упрощенном понимании информации, но и как прикосновение к более значимым пластам социально-духовной жизни.

 

© Бондаренко Ю.Я. Все права защищены.